Мужчина подхватил её, завернул в первое попавшееся одеяло и вынес во двор.
— Стой здесь! — приказал он. — Никуда не уходи!
И бросился обратно в горящий дом.
Там оставались документы и деньги, которые он откладывал всю зиму.
Но уже внутри Григорий Матвеевич вдруг вспомнил совсем о другом.
О рисунках Ани.
Все её первые работы он хранил в ящике своего верстака. Дом, дерево, птица, солнце — всё, что девочка рисовала в первые месяцы.
Почему именно в ту секунду они показались ему важнее денег, мужчина и сам не смог бы объяснить.
Просто понял: оставить их там он не может.
Григорий Матвеевич ворвался в мастерскую.
Пламя уже перебиралось по стенам. Дым резал глаза. Над головой что-то громко трещало.
Он добрался до ящика, вытащил папку с рисунками и развернулся к выходу.
И тут раздался грохот.
Одна из потолочных балок обрушилась прямо перед дверью, перекрыв путь. Мужчина дёрнулся в сторону.
Следом рухнула ещё одна.
Она ударила Григория Матвеевича по спине.
Он упал на пол.
Всё вокруг исчезло в дыму.
Аня сидела на сырой траве примерно в двадцати шагах от горящего дома и смотрела на огонь.
Пламя вырывалось из окон. Крыша начинала проваливаться.
А внутри оставался Григорий Матвеевич.
Тот самый человек, который забрал её из детского дома.
Тот, кто никогда не требовал, чтобы она разговаривала.
Тот, кто просто был рядом.
Научил её строгать доски.
Поставил герань на подоконнике.
Купил цветные карандаши.
Молчал вместе с ней, потому что, наверное, единственный понимал: иногда тишина говорит громче любых слов.
Аня широко открыла рот.
И вдруг закричала:
— Папа!
Голос прозвучал хрипло и непривычно.
— Папа!
Она вскочила.
— ПАПА!
Словно её горло, молчавшее почти два года, не сразу вспомнило, как нужно говорить.
Но голос был настоящий.
Её собственный.
Он разнёсся над ночной деревней.
— Папа! Помогите! Папа там!
В соседних домах начали загораться окна.
Залаяли собаки.
Первым прибежал дядя Толя. Он выскочил почти раздетый, в одном сапоге и телогрейке, наброшенной прямо на нижнюю рубаху.
— Где он?!
Аня бросилась к мужчине.
— Там! Папа там! В доме! Спасите его!
Дядя Толя застыл всего на секунду.
За целый год он ни разу не слышал голоса этой девочки.
Но сейчас было не до удивления.
Он побежал к горящему дому.
Следом выбегали другие соседи. Мужчины, женщины, молодые парни. Кто-то нёс вёдра, кто-то багры, кто-то топоры.
Сам дом уже сильно горел, но сарай возле мастерской пламя пока почти не тронуло.
Через него и решили пробраться внутрь.
Григория Матвеевича нашли возле верстака.
Дядя Толя вместе с соседским парнем Сашкой вытащили его через пролом в стене.
Мужчина был без сознания. Лицо и одежда почернели от копоти. На руках были ожоги.
Но он дышал.
Аня рухнула рядом с ним на колени прямо в грязь, схватила его за руку и впервые за два года громко, по-настоящему заплакала.
И вместе со слезами из неё начали вырываться слова.
— Папочка… Папа, пожалуйста… Не умирай… Я здесь… Я рядом… Только не умирай…
Словно теперь остановить её уже было невозможно.
Скорая добралась до деревни примерно через час.
Григория Матвеевича увезли в районную больницу. Аню разрешили взять с собой.
Молодая фельдшер сама едва сдерживала слёзы, слушая, как девочка всю дорогу зовёт мужчину папой.
Документы почти полностью сгорели.
Но той ночью бумаги никого не волновали.
В больнице Григорий Матвеевич провёл две недели.
У него были ожоги, сломано ребро и сильное отравление дымом. Но врачи сказали, что ему повезло.
Организм оказался крепким.
Пока мужчина лежал в палате, Аню временно поселила у себя та самая фельдшер.
Каждый день девочка приходила в больницу.
Садилась рядом с кроватью.
И разговаривала.
Теперь она вообще говорила почти без остановки.
Иногда путалась в словах. Иногда произносила их непривычно, словно заново училась пользоваться собственным голосом.
Но больше не молчала.
Будто внутри неё наконец прорвало огромную плотину.
Аня рассказывала про школу.
Про то, как Наталья Сергеевна чуть не расплакалась, когда она впервые подняла руку и ответила вслух.
Про дядю Толю, который привёз доски для будущего дома.
Про соседей, которые начали собирать деньги.
Одни обещали стройматериалы, другие работу, третьи мебель и вещи.
А потом рассказала о бабе Нине.
— Она стояла возле нашего дома и плакала, — сказала Аня. — И всё повторяла: «Прости нас, Григорий Матвеич. Дураки мы были».
Григорий Матвеевич слушал с закрытыми глазами.
По его щеке медленно скатилась слеза.
Сам он почти ничего не говорил. Сломанное ребро болело, да и дышать было тяжело.
Но теперь это не имело значения.
Он просто слушал дочь.
Через месяц они вернулись в деревню.
От прежней избы почти ничего не осталось.
Только покосившийся сарай да несколько обугленных брёвен.
Зато рядом уже кипела работа.
Мужики начали строить новый дом.