Вся деревня помогала, чем могла.
Дядя Толя неожиданно превратился в главного прораба и громко командовал остальными.
Женщины носили еду.
Кто-то достал кирпич.
Кто-то привёз доски.
Кто-то просто отдал деньги.
Работы впереди было много, но желающих помочь оказалось ещё больше.
Пока строился дом, Григорий Матвеевич и Аня жили в уцелевшем сарае.
Там соорудили временную печку, поставили матрасы, стол и несколько табуреток.
Тесно.
Зато тепло.
И главное — вместе.
В первое же утро после возвращения они сидели на пороге временного жилья и пили чай.
Аня болтала ногами и вдруг сказала:
— Пап, а давай мастерскую в новом доме сделаем в два раза больше?
Григорий Матвеевич посмотрел на неё.
— Зачем?
Девочка хитро улыбнулась.
— Ну у меня же теперь голос появился. Надо пользоваться им по полной.
Мужчина долго смотрел на худенькую девочку с двумя светлыми косичками.
А потом неожиданно улыбнулся.
По-настоящему.
Широко.
Так, как не улыбался, наверное, много лет.
— Сделаем, — сказал он. — Пользуйся.
И неловко, по-медвежьи, обнял её за плечи.
Аня тут же прижалась к нему и закрыла глаза.
Ей хотелось навсегда запомнить этот момент.
К осени новый дом был готов.
Он получился небольшим, но крепким и очень тёплым.
Проводку полностью сделали заново. Дядя Толя лично проверил электрика и заставил несколько раз показать, что всё безопасно.
А мастерскую действительно построили просторнее прежней.
На подоконнике снова появилась герань.
Её принесла баба Нина.
Поставила цветок возле окна и виновато произнесла:
— Для уюта. Ты уж не сердись на нас, Григорий Матвеич. Много лишнего болтали.
Мужчина только махнул рукой.
Злиться он не умел долго.
Слишком многое видел в жизни.
Аня пошла в четвёртый класс.
Теперь она отвечала у доски вслух.
Говорила негромко, но ясно.
Наталья Сергеевна каждый раз улыбалась, когда ставила ей очередную пятёрку, будто до сих пор не могла поверить, что та самая молчаливая девочка теперь спорит с одноклассниками, смеётся и задаёт вопросы.
Вечерами отец и дочь снова работали вместе.
Только теперь в мастерской было два настоящих верстака.
Один большой — Григория Матвеевича.
Второй поменьше — Анин.
Мужчина строгал доски.
Девочка рисовала будущие узоры.
Однажды Аня придумала рисунок шкафа, на дверцах которого должны были быть вырезаны птицы.
Показала эскиз отцу.
Григорий Матвеевич внимательно посмотрел.
— Красиво, — сказал он. — Делай.
Она сделала.
Осенью снова приехал перекупщик.
Посмотрел на новую мебель и удивился.
Особенно ему понравились шкатулки и шкафчики с птицами.
— Кто узоры придумал?
Григорий Матвеевич кивнул в сторону Ани.
— Дочка.
Всего одно слово.
Но в нём прозвучало столько гордости, что перекупщик неожиданно отвернулся и несколько раз моргнул.
Даже разговоры возле колодца теперь стали совсем другими.
— Повезло девочке, — говорили женщины. — Отца хорошего нашла.
— А ему будто не повезло? — возражала баба Нина. — Жил один столько лет, а теперь дочка. Судьба ему её привела.
— И руки у девчонки золотые, — добавлял дядя Толя. — Вся в Григория Матвеича. Хоть и не родная.
Тётя Рая тут же хмурилась.
— Почему это не родная? Самая что ни на есть родная. Просто не по крови.
Однажды Григорий Матвеевич проходил мимо колодца вместе с Аней.
Раньше он обязательно опустил бы голову, кивнул и пошёл дальше.
Но теперь остановился.
Посмотрел на соседей.
И спокойно сказал:
— Здорово живёте.
Женщины даже замолчали от неожиданности.
А потом мужчина пошёл дальше.
Высокий, крепкий, седой.
Рядом шагала светловолосая девочка с альбомом под мышкой.
Она оживлённо рассказывала отцу что-то про школу, перескакивала с одной мысли на другую, смеялась, размахивала руками и порой так торопилась, что сама путалась в словах.
Григорий Матвеевич шёл рядом.
Слушал.
Иногда кивал.
И улыбался.