Григорий Матвеевич немного подумал и пожал плечами.
— Я тоже не любитель разговаривать. Может, поэтому мы и поймём друг друга.
Затем начались бесконечные бумаги, проверки, справки, комиссии и собеседования. Сотрудники приезжали к нему домой, осматривали комнаты, интересовались доходами и здоровьем. Дом оказался большим, сухим и тёплым. Зарабатывал мужчина не слишком много, зато регулярно. В хозяйстве был порядок. В итоге условия признали подходящими.
Когда новость дошла до деревни, соседи решили, что Григорий Матвеевич окончательно сошёл с ума.
— На старости лет ребёнка брать! — возмущалась у колодца баба Нина. — Да ещё девочку из детского дома. И к тому же немую. Кто знает, что там вообще с наследственностью.
— Зато разговаривать им много не придётся, — хмыкал дядя Толя. — Он молчун, она молчунья. Идеальная семейка.
— Какой из него отец? — качала головой продавщица тётя Рая. — Он же мрачный, как ноябрьская туча. Из него слова клещами вытаскивать приходится. Как он ребёнка воспитывать станет? Тоже молча?
Но самого Григория Матвеевича деревенские разговоры совершенно не интересовали. Он готовился к приезду девочки.
Мужчина привёл в порядок свободную комнату рядом с печью — она была самой тёплой в доме. Постелил новый половик, поставил кровать, небольшой стол и лампу с зелёным абажуром. На подоконнике появился горшок с геранью. Григорий Матвеевич решил, что цветок сделает комнату уютнее. Потом отправился в магазин и впервые в жизни долго стоял у полки с детскими товарами. Купил несколько книжек, альбом, карандаши и краски.
Тётя Рая смотрела на него так, будто перед ней был совершенно другой человек. Раньше Григорий Матвеевич брал только хлеб, соль, крупу и самое необходимое, а теперь придирчиво выбирал книги для девятилетней девочки.
Аню привезли в середине мая.
Она оказалась маленькой, худенькой, почти невесомой. Светлые волосы были заплетены в две тонкие косички. Огромные серые глаза смотрели настороженно и испуганно. На Григория Матвеевича девочка поглядывала исподлобья, будто зверёк, который слишком много раз обжигался и теперь заранее не доверял никому.
Все её вещи помещались в старом потёртом рюкзаке. Пара платьев, колготки, кофточка и сандалии.
Сотрудница опеки Елена Викторовна провела девочку по дому, осмотрела комнаты и осталась довольна. Потом присела перед Аней, взяла её ладони в свои и тихо сказала:
— Анечка, познакомься. Это Григорий Матвеевич. Теперь ты будешь жить здесь вместе с ним. Он хороший человек. Тебе не нужно бояться.
Аня медленно подняла взгляд.
Григорий Матвеевич стоял возле двери — высокий, скованный, в чистой, хотя немного помятой рубашке, которую специально достал для такого случая. Руки он держал по швам, словно его поставили перед строем. Мужчина понимал, что должен сказать что-нибудь доброе, но подходящие слова никак не приходили.
— Здравствуй, — наконец произнёс он.
Девочка ничего не ответила.
Елена Викторовна тяжело вздохнула, передала документы, ещё раз напомнила необходимые телефоны и вскоре уехала.
Аня осталась стоять посреди комнаты, крепко прижимая к груди свой рюкзак.
И тут Григорий Матвеевич окончательно растерялся.
С детьми он практически никогда не имел дела. Мужчина молча смотрел на девочку. Она так же молча смотрела на него. Прошла минута. Потом ещё одна.
— Есть хочешь? — наконец спросил он.
Аня не ответила.
— Картошку сварил, — продолжил он. — С маслом. Молоко свежее есть. Козье. Козу держу.
Каждая его фраза звучала коротко и резко, словно он не разговаривал, а рубил топором сухие чурки.
Аня медленно села на табурет.
Григорий Матвеевич поставил перед ней тарелку. Девочка взяла ложку и стала есть — тихо, аккуратно, почти не поднимая глаз.
Так началась их новая жизнь.
Первые дни оказались сложными. И вовсе не потому, что Аня капризничала, спорила или плохо себя вела. Напротив, она была удивительно спокойным ребёнком. Девочка просто всё время молчала и наблюдала.
По утрам Аня вставала, садилась возле окна и долго смотрела на лес. Вечерами брала одну из книг, которые купил ей Григорий Матвеевич. Читала ли она — мужчина не знал. Она просто медленно переворачивала страницы.
Иногда Аня доставала альбом и рисовала. На бумаге появлялся дом с трубой, большое дерево, птицы, солнце. Но людей на её рисунках не было никогда.
Может быть, она не хотела их рисовать.
А может, просто не могла.
Сначала Григорий Матвеевич пытался разговаривать с ней чаще. Но быстро обнаружил, что совершенно разучился поддерживать беседу. Годы молчания сделали своё дело. Он мог спросить:
— Каша нормальная?
А потом до самого обеда больше не сказать ни слова.
Или вечером поинтересоваться:
— Не холодно?
После чего снова надолго замолчать.
Соседи тем временем начали наблюдать за ними из-за заборов.
— Видела девчонку? — шептала баба Нина. — Ни разу не улыбнулась. Всё ходит молча.
— Так она и правда не разговаривает, — отвечала тётя Рая.