Август 1972 года в Залесском крае оказался особенно тяжёлым. Дожди шли почти не переставая, будто небо над северной глушью напиталось сыростью, тоской и чужими бедами. Деревня Глухие Мхи, затерянная между лесами и болотами примерно в ста километрах от Костромы, утопала в грязи. Редкие машины садились по самые оси, мостки у изб перекосились от влаги, а серый туман по утрам стелился так низко, словно хотел придавить всё живое к земле.
Жители давно разучились ждать от судьбы милости. Мужики молча уходили на лесные работы, женщины тащили дом, скотину и детей, старики доживали возле тёплых печей. Вечерами из радиоточек в избах бодро звучали новости о стройках, победах и светлом будущем. Но в Глухих Мхах это будущее пахло не надеждой, а мокрой землёй, плесенью и старой нищетой.
На самом краю деревни, в покосившейся избе, жила Лидия Градова — сорокалетняя вдова с потухшими глазами и натруженными руками. После смерти мужа она будто разом состарилась на много лет. Иван погиб нелепо и страшно: пьяный шофёр лесовоза не справился с машиной у сельского магазина. С того дня Лидия осталась одна — с дочерью и ветхим домом, которому ремонт был нужен почти так же отчаянно, как самой хозяйке был нужен покой.
Жила она ткачеством. С раннего утра и до позднего вечера в избе звучал размеренный голос старого деревянного станка: вжик, стук, вжик, стук. Соседи говорили, что в дождливые вечера этот звук доносится даже до улицы. Казалось, станок давно стал частью самой Лидии и проживал вместе с ней каждый тяжёлый день.
Но при всей бедности, серости и вечной усталости у Лидии была причина подниматься каждое утро — её дочь Евдокия.
Дуся была светлым пятном в старой, тёмной избе. Высокая, живая, с густыми каштановыми волосами и ясным взглядом, она словно не принадлежала этим унылым деревенским дням. Стоило ей рассмеяться, как даже самые угрюмые соседи невольно смягчались лицом. Она много читала, выписывала журналы, мечтала учиться дальше и когда-нибудь уехать в большой город.
— Я ведь не останусь тут навсегда, мам, — говорила Дуся вечерами, сидя у окна с книгой на коленях. — Я хочу увидеть другую жизнь.
Лидия обычно кивала и пыталась улыбнуться.
Но внутри у неё болезненно сжималось сердце.
Она знала: если дочь уедет, этот дом окончательно станет для неё живой могилой. И всё же Лидия никогда не держала Дусю силой. Её любовь была слишком настоящей, чтобы превращаться в цепь.
Шестнадцатого августа в деревне решили устроить танцы к Яблочному Спасу. Официально это называлось молодёжным вечером, потому что в сельсовете не любили церковных слов. Но люди всё равно несли яблоки, пекли пироги и украдкой крестились перед выходом из дома.
С утра Дуся была особенно радостной.
Она достала своё лучшее платье — синее, в мелкий белый горошек. Лидия долго откладывала на него деньги и даже обменяла несколько шерстяных половиков на хороший кусок ткани. Для деревенской девушки такой наряд был почти богатством.
Когда Дуся закружилась перед мутным старым зеркалом, Лидию внезапно накрыло тревогой.
Тяжёлой.
Беспричинной.
Такой, будто сердце заранее услышало шаги беды.
На крыше хрипло каркнул ворон.
Соседский рыжий кот метался у крыльца и шипел в темноту.
Даже ветер в тот вечер звучал иначе — глухо, протяжно, будто уже кого-то оплакивал.
— Не ходи сегодня, — вдруг сказала Лидия.
Дуся удивлённо обернулась.
— Мам, ну как же? Все пойдут.
Лидия хотела настоять.
Хотела спрятать платье.
Хотела запереть дверь и придумать любую причину.
Но увидела счастливые глаза дочери — и не смогла.
— Только ненадолго, — тихо произнесла она. — До одиннадцати будь дома.
Дуся поцеловала мать в щёку и выбежала под дождь. Её каблучки быстро застучали по мокрым мосткам, а потом этот звук исчез в сырой темноте.
Лидия долго стояла на пороге, глядя ей вслед, пока тонкая фигура дочери не растворилась за поворотом.
Тогда она ещё не знала, что видит своего ребёнка живым в последний раз.
В клубе было жарко, душно и шумно. Старый патефон хрипел знакомыми мелодиями, молодёжь смеялась, спорила и танцевала. Девушки поправляли волосы, парни курили у входа.
Но среди обычного деревенского веселья были и те, кого все старались не замечать.
Трое мужчин сидели за дальним столом у стены. Старший — Борис Чернов, недавно вернувшийся из колонии. Рослый, крепкий, с тяжёлым взглядом и ухмылкой человека, который давно перестал бояться наказания. Рядом сидели братья Лапины — местные тунеядцы, жившие воровством, браконьерством и чужим страхом. Их не любили, но обходили стороной. В деревнях такие быстро начинают считать себя хозяевами.
Когда Дуся вошла в зал, Борис сразу заметил её.
Он долго смотрел, как девушка смеётся с подругами, поправляет волосы и кружится в танце.
И в этом взгляде не осталось ничего человеческого.
Только холодная, липкая алчность.
К концу вечера Марфа заметила, что Дуся стала тревожной. Девушка несколько раз оглянулась к двери, словно чувствовала на себе чужой взгляд.