— Пойдём домой вместе, — предложила Марфа.
Но Дуся покачала головой.
— Мне тут близко. Я быстро.
Это были последние слова, которые подруга услышала от неё.
Домой Дуся не вернулась.
Сначала Лидия пыталась успокоить себя. Может, дочь задержалась у подруг. Может, пережидает ливень. Может, мостки размыло и она пошла другой дорогой.
Но когда часы пробили половину первого ночи, страх стал почти телесным.
Он сдавил грудь так, что женщине стало трудно вдохнуть.
Она набросила ватник и вышла в ночь.
Деревня спала. Только ветер хлопал ставнями, да старые деревья скрипели в темноте. Лидия ходила от избы к избе, стучала в окна, будила людей и спрашивала.
Но везде слышала одно:
Не видели.
Не знаем.
Не встречали.
Когда она дошла до дома Марфы, всё внутри у неё уже дрожало от страшного предчувствия.
Дверь открыли не сразу.
Когда створка наконец приоткрылась, на пороге показалась Марфа — бледная, растрёпанная, с испуганными глазами.
— Где Дуся? — спросила Лидия.
— Я… я не знаю…
Но глаза девушки выдали правду раньше слов.
Лидия вошла в дом и крепко схватила Марфу за плечи.
— Говори!
Марфа не выдержала и разрыдалась.
Оказалось, после танцев за Дусей вышли трое мужчин. Кто-то видел, как у клуба они окликнули её. А потом все четверо исчезли в темноте.
Лидия почувствовала, будто внутри неё оборвалась последняя нить.
В ту ночь она не кричала.
Не рыдала.
Не бегала по деревне в истерике.
Она просто пошла в сельсовет.
Дежурный милиционер сначала даже не хотел принимать заявление.
— Может, загуляла девчонка, — лениво сказал он. — Молодые сейчас такие.
Лидия молча смотрела на него.
И под этим тяжёлым взглядом мужчине вдруг стало не по себе.
Искать начали только под утро. Несколько местных мужиков с собаками отправились прочёсывать лес. Дождь усиливался и почти сразу смывал любые следы. Болота вокруг деревни тянулись на многие километры — гиблые места, где люди пропадали ещё задолго до революции.
К вечеру нашли туфлю.
Синюю.
Всю в грязи.
Лидия узнала её сразу.
А ночью нашли саму Дусю.
Она лежала у трясины среди мокрого камыша. Избитая, едва живая, в разорванном платье, с пустым взглядом, который почти уже не различал мир.
Она ещё дышала.
Лидия упала рядом на колени и прижала дочь к груди.
Дуся шептала что-то разбитыми губами, но слова тонули в шуме дождя.
Мать несла её через лес на руках, спотыкалась, падала в грязь и снова поднималась. Казалось, сама смерть шла за ними по пятам.
Фельдшер только опустил глаза и покачал головой.
Слишком поздно.
Под утро Дуся умерла, так и не придя в сознание.
После похорон деревня будто онемела.
Люди прятали глаза.
Никто не хотел связываться ни с Черновым, ни с братьями Лапиными. У тех были знакомства, нужные люди и привычка держать округу в страхе. А милиция двигалась так вяло, словно речь шла не о погибшей девушке, а о потерявшейся курице.
Следователь приезжал всего два раза.
Что-то писал в папке.
Задавал холодные, пустые вопросы.
А потом уехал.
Через неделю по деревне пополз слух, что виновных могут вообще не наказать — будто доказательств не хватает.
И тогда в Лидии что-то сломалось.
После смерти дочери она перестала быть прежней. Больше не плакала, почти ни с кем не разговаривала. С утра до ночи сидела за станком. Только теперь звук ткачества стал иным — резким, злым, будто само дерево пропиталось её ненавистью.
Вжик. Стук.
Вжик. Стук.
Ночами в её окне подолгу горел свет.
А потом люди начали замечать странное.
Лидия всё чаще уходила в лес.
Одна.
В дождь, холод и ветер.
Кто-то видел, как она разговаривала со старухой Агафьей — полуслепой отшельницей, которую в деревне считали ведьмой. Кто-то говорил, будто Лидия часами точила большие портновские ножницы, пока металл не начинал блестеть как зеркало. Другие клялись, что по ночам возле её избы слышали тихий шёпот молитв.
Прошёл почти месяц.
И однажды Бориса Чернова нашли мёртвым.
Он лежал в старом охотничьем зимовье. Горло было рассечено так ровно и точно, будто над ним работала уверенная рука. Ни свидетелей, ни следов борьбы.
Милиция записала всё как пьяную драку.
Через неделю пропал один из братьев Лапиных.
Его искали три дня.
Нашли в болоте.
Лицо мужчины застыло в таком ужасе, будто перед смертью он увидел нечто страшнее самой смерти.
Последний из троих начал пить без просыху.
Он кричал по ночам.
Запирал двери на все засовы.
Боялся выйти за порог даже среди бела дня.
А потом прибежал в сельсовет почти безумный.
— Она приходит! — орал он. — Стоит под окнами и смотрит!
Его пытались успокоить, но через два дня нашли повешенным в сарае.
Официально все трое умерли случайно.
Но в Глухих Мхах этому не поверил никто.
Слишком многое люди видели своими глазами.
После гибели последнего Лидия снова изменилась.
Будто тот огонь, который ещё удерживал её среди живых, наконец догорел.