Ухажёр назвал мой праздничный ужин собачьей едой — при гостях, за моим же столом. Второго раза я ждать не стала
— Нет, ну это несерьёзно, — произнёс Виктор таким тоном, будто снисходительно объяснял мне очевидные вещи. — Мясо сухое. Вот здесь, видишь, — он ткнул вилкой в тарелку, — пересушила.
Лена сразу подняла глаза от своей порции. Андрей уставился в бокал.
А я три часа провела на кухне. Три часа — говяжьи рёбра в духовке, маринад с ночи, четыре блюда на столе, скатерть, которую я гладила дважды, потому что в первый раз складка легла неровно. И вот результат.
Я улыбнулась. Взяла бокал. Сделала глоток.
Потому что я знала. Где-то глубоко внутри — знала, что всё закончится именно так. Все эти восемь месяцев знала.
Виктор вошёл в мою жизнь в октябре. Мы познакомились через общую знакомую на корпоративе. Он пришёл в хорошем пиджаке и с тем уверенным взглядом человека, который привык, что его слушают. Мне было сорок три, ему — сорок шесть. Оба взрослые, оба с прошлым, оба вроде бы уже без юношеских иллюзий. Казалось, подходящий вариант.
Первые пару месяцев всё было неплохо. А потом начались мелочи.
— Ты снова надела эту кофту? — спрашивал он, когда я выходила в прихожую. Не зло. Хуже — с таким спокойным недоумением, словно я совершила объективную ошибку.
— Ты слишком мягкая с людьми, — говорил он за ужином. — Тебя используют, а ты даже не понимаешь.
Я молчала. Думала — притираемся. Думала — у всех так бывает. Думала — он просто прямолинейный, а это ведь не самое плохое качество. Я уже тогда умела находить оправдания там, где их давно не было.
Первый по-настоящему неприятный выпад случился месяца через два. Я приготовила лазанью, которую делала уже лет десять, и гости всегда просили у меня рецепт. Виктор попробовал, положил вилку на край тарелки и сказал:
— Слушай, ну это столовская еда. Только не обижайся, я просто говорю честно.
Я сразу почувствовала, как внутри что-то сжалось. Даже не обида — скорее растерянность. Зачем? Что за этим стоит?
Я не ответила. Убрала тарелки. Запомнила. Слова ведь никуда не исчезают — они оседают внутри и ждут своего часа.
Потом был борщ — «жидковатый». Потом запечённая курица — «сухая и жёсткая». Потом омлет на завтрак — «как резина». Пять раз за восемь месяцев. Пять раз я промолчала или сказала короткое: «Хорошо, учту».
Однажды я всё-таки ответила. Спокойно сказала: «Виктор, мне кажется, такие вещи можно говорить мягче».
Он обиделся. По-настоящему. Так, будто это я его задела, а не он меня. Два дня ходил надутый. Потом сам позвонил, но разговор начал не с извинений, а с фразы: «Ты же понимаешь, я просто говорю правду».
К тому моменту я уже понимала, что правда тут вообще ни при чём. И всё равно продолжала. Не знаю почему. Возможно, потому что в сорок три уже не так легко рубить живое, как в двадцать три. Кажется расточительством разрушать то, что вроде бы ещё можно спасти. Возможно, потому что наедине он иногда бывал другим — тёплым, смешным, внимательным. А может, я просто боялась признаться себе, что давно всё поняла, но не хотела знать этого окончательно.
Ужин я задумала сама. Хотела познакомить Виктора с Леной и Андреем — моими друзьями ещё с университета, очень близкими для меня людьми. Готовилась три дня. Рёбра замариновала ещё в пятницу вечером — горчица, мёд, розмарин. Салат с запечёнными баклажанами. Закуска из лосося. Картофельный гратен.
На продукты ушло две тысячи рублей. Пришлось объехать два магазина — в ближайшем не оказалось нужного сыра.
Я хотела, чтобы всё было красиво. Чтобы он увидел: вот мои люди, вот мой дом, вот я настоящая, вот как у нас бывает.
Гости пришли к семи. Виктор появился в половине восьмого, с бутылкой вина, которую потом в основном сам и выпил. Лена сразу потянулась к закуске:
— Ой, лосось! Ну ты даёшь.
Андрей разлил вино и поднял бокал:
— За хозяйку.
Я немного расслабилась. Показалось, что вечер всё-таки получится хорошим.
Рёбра я вынесла минут через двадцать. Первую порцию положила Виктору — он сидел во главе стола. Так вышло само собой: он занял это место сразу, едва вошёл. Лена уже тянулась вилкой к салату. Андрей рассказывал что-то про работу.
Виктор отрезал кусок. Пожевал. Помолчал.
— Нет, ну это несерьёзно. Мясо сухое. Пересушила.
Лена подняла глаза. Андрей оборвался на середине фразы.
Я улыбнулась. Взяла бокал. Сделала глоток.
— Ты же старалась, — добавил он, и это «же» прозвучало как снисходительная подачка. — Но вот это, — он снова ткнул вилкой в тарелку, — не то. Я просто честно говорю. Ты же сама просила меня быть честным.
Я никогда не просила его о такой честности.
Лена негромко сказала:
— По-моему, очень вкусно.
Андрей кивнул и снова взял нож.
Виктор пожал плечами:
— Ну, каждый воспринимает по-своему.
Я встала и ушла на кухню — якобы за хлебом. Постояла там минуту. Смотрела на вытяжку. Дышала. Руки сразу спрятала за спину, потому что не хотела, чтобы кто-то увидел, как сильно они сжались.