Он ведь знал, что сегодня будут гости. Знал, что я готовила весь день. Даже не позвонил спросить, нужна ли помощь. Просто пришёл и сел.
Я вернулась. Поставила хлеб на стол. Разговор уже сменился — Андрей рассказывал про поездку в Казань. Виктор слушал с видом человека, которому немного скучно, но он великодушно терпит.
Я всё ещё думала, что обойдётся. Ну сказал и сказал. Может, дальше вечер пойдёт нормально.
Не пошёл.
Гратен я вынесла ближе к девяти. К тому времени бутылка вина уже опустела, Андрей рассказывал что-то смешное, Лена смеялась. Даже мне стало немного легче — разговор ожил, вечер тянулся, казалось, всё ещё можно сохранить.
Виктор зачерпнул гратен. Поморщился.
— Слушай, ну это уже… — он сделал рукой жест, будто взвешивал нечто невидимое и признавал это ничтожным. — Так себе. Картошка разлезлась, сыр подгорел. Такое даже собакам не дают.
В комнате наступила тишина.
Не просто пауза — именно тишина. Та самая, в которой все всё поняли, но никто не знает, как теперь с этим быть. Я уже слышала такую тишину когда-то — в другой жизни, в другом разговоре. Там тоже сначала молчали.
Лена смотрела на меня. В её взгляде не было жалости. Скорее вопрос: «Ну и что ты теперь сделаешь?»
Андрей сразу опустил вилку.
А я вдруг перестала чувствовать обиду. И удивление тоже. Даже злости не было. Внутри всё странно успокоилось. Будто что-то долго натянутое наконец лопнуло — и стало тихо.
Я посмотрела на руки Виктора. Он уже тянулся за хлебом, словно ничего не произошло. Словно эта мёртвая тишина возникла не из-за него.
Восемь месяцев. Пять раз наедине. И вот теперь — при людях, при моих людях, за моим столом, на котором я дважды перестилала скатерть.
Я встала. Спокойно. Без резкости.
Подошла к нему с другой стороны стола. Взяла его тарелку с гратеном — ту самую, с «пригоревшим» сыром. Поставила её ближе к нему аккуратно, почти бережно. Потом так же спокойно сняла со спинки его стула пиджак. Он всегда вешал его туда с первого же визита, даже не спрашивая. Нашла во внутреннем кармане ключ — тот самый, который дала ему три месяца назад. Положила пиджак и ключ рядом на стол.
Виктор смотрел на меня. Молчал.
— Ты прав, — сказала я негромко, ровно, без дрожи. — Это действительно не твой уровень. Ни еда, ни я. Дверь открыта.
Лена не пошевелилась. Андрей тоже. Все сидели очень тихо.
Виктор медленно поднялся. Взял пиджак. Взял ключ. Посмотрел на меня ещё раз — будто ждал, что я остановлю его, скажу: «Да ладно, я пошутила», сглажу неловкость, как делала раньше.
Я ничего не сказала.
Он вышел. Дверь закрылась. Не хлопнула — просто закрылась, почти бесшумно. И почему-то это было хуже любого хлопка.
Я ещё несколько секунд стояла у стола. Потом подняла бокал, сделала глоток и посмотрела на Лену.
— Гратен, говорите, пригорел? — спросила я.
Первой засмеялась Лена. Потом Андрей. Потом и я. И сразу стало легче дышать, будто в комнате наконец сменился воздух.
Мы просидели ещё часа два. Допили вино. Доели всё, включая тот самый гратен, до последней ложки.
Когда Лена уже надевала пальто в прихожей, она обняла меня и тихо сказала:
— Давно пора было.
Может быть. Но я сделала именно так, как смогла. При людях, за своим столом, не выходя с ним в другую комнату и не предлагая «поговорить наедине». При тех же людях, при которых он решил меня унизить.
Прошло три недели.
Виктор не звонил. Зато, как выяснилось, написал нашей общей знакомой Марине — той самой, через которую мы познакомились. Написал, что я «устроила сцену при гостях» и что с такими людьми он дела иметь не привык.
Марина переслала мне это сообщение. Молча, без комментариев. Я прочитала и удалила переписку.
Лена позвонила на следующий день после ужина и сказала:
— Ты слышала, какая за столом была тишина? Это потому что мы все сначала не поверили, что он действительно это сказал. А потом не поверили, что ты действительно это сделала. И это было правильно.
Я теперь сплю нормально. Впервые за несколько месяцев — спокойно, без постоянного фонового ощущения, будто я опять что-то сделала не так или сейчас скажу не то. Самое страшное в том, что это чувство уже стало привычным.
Ключ до сих пор лежит в ящике тумбочки. Надо бы выбросить, но пусть пока полежит.
Только один вопрос у меня всё же остался.
Я сделала это при гостях. Не вывела его в прихожую, не сказала шёпотом, не дала возможности «сохранить лицо». Публично, при двух людях, за тем самым столом.
Он сам выбрал это место для своих слов. А я выбрала то же место для своего ответа.
Я перегнула или нет?