Люся молча начала помогать: нашла блюдце, налила тёплого молока из кастрюльки на плите. При этом она ловила себя на том, что всё время следит за Ромой — как он хмурится, как поправляет волосы, как опускает взгляд. Его присутствие в этой маленькой комнате, полной разочарования, казалось ей одновременно единственным источником тепла и причиной мучительной внутренней тревоги. Люся боялась, что если их взгляды случайно встретятся, Алексеевна — а она была женщина проницательная — всё поймёт. Поймёт это странное напряжение, неловкость, стыдливое притяжение, которое тянуло Люсю к Роме вопреки здравому смыслу.
Они пили чай втроём, но разговор не клеился. Каждый невольно прислушивался: не скрипнет ли калитка, не заурчит ли машина у ворот. Рома пытался разрядить обстановку, рассказывал смешные истории, но смех выходил натянутым.
Когда они наконец вышли, забрав с собой уснувшего в коробке щенка, Люся почувствовала холодную пустоту — не только в доме Алексеевны, но и внутри себя. Они молча шли по расчищенной тропинке. Иногда рукава их курток соприкасались, и Люся вздрагивала, словно от лёгкого удара током.
— Не получилось, — горько сказал Рома, не глядя на неё.
— Получилось, — возразила Люся. — Она же его покормила. Подержала. Хоть на несколько минут, но думала о нём, а не только о них. Это уже не зря.
Рома остановился и посмотрел на неё. В зимнем свете его глаза казались особенно светлыми и печальными.
— Ты всегда так делаешь? Всегда ищешь хоть что-то хорошее?
— А как иначе? — выдохнула Люся, чувствуя, что под его взглядом снова краснеет. Она опустила глаза в снег. — Иначе можно сойти с ума.
Он переложил коробку со щенком в одну руку, а другой вдруг быстро и неожиданно коснулся её пальцев в тонкой вязаной варежке.
— Может, тогда не надо так сильно прятаться? От хорошего.
Прикосновение длилось всего мгновение, но обожгло так, будто Люся дотронулась до раскалённого железа. Она резко отдёрнула руку, сердце подскочило к горлу и застучало предательски громко.
— Я и не прячусь, — пробормотала она.
Люся пошла прочь, не оглядываясь, чувствуя его взгляд у себя между лопаток. И снова, как накануне, её потянуло назад — не просто к нему, а к самой возможности быть честной, слабой, живой. Но она заставила себя идти вперёд, к своему дому, и не оборачиваться.
Вечер опустился густой, тёмный, словно чернила растеклись по небу и поглотили хрупкий дневной блеск. Люся готовила ужин, машинально резала лук, и слёзы выступали на глазах уже не от едкого сока, а от всего, что накопилось за день. Мысли о щенке, о смущённом лице Ромы, о неподвижном ожидании в глазах Алексеевны сплелись в тугой узел где-то под рёбрами.
Она подошла к окну, чтобы впустить в кухню немного морозного воздуха и выветрить запах жареного, и вдруг застыла, прижав ладонь к холодному стеклу.
По дороге медленно, осторожно пробиралась между сугробами машина — старый потёртый универсал. Он подъехал к соседскому дому и остановился. Фары погасли.
Сердце Люси болезненно дрогнуло от радости и какой-то странной, необъяснимой тревоги. Приехали. Всё-таки приехали! Значит, Алексеевна не зря ждала. Значит, они всё же не забыли. Люся стояла у окна, не чувствуя холода, тянущего от рамы. И первым, самым сильным, почти физическим желанием было выбежать на улицу, преодолеть эти сто метров между домами, постучать к Роме и сказать: «Смотри! Они приехали!». Увидеть, как исчезнет складка у него между бровей, как в глазах появится облегчение. Разделить это маленькое чудо, эту победу надежды над горькой действительностью.
Она уже сделала шаг от окна, мысленно хватая первое попавшееся пальто. Но ноги вдруг стали тяжёлыми, а внутри всё сжалось в привычном, давно натренированном страхе.
Пойти к нему вечером? Одной? Что он подумает? Что подумают соседи, если заметят — а в деревне замечают всё? И главное — что подумает она сама, оказавшись с ним наедине в тишине его дома, под покровом темноты? Это уже будет не случайная встреча у забора, не общее дело с подарком. Это будет выбор.
Люся медленно выдохнула. На стекле перед её лицом расплылось мутное влажное пятно, на мгновение закрывшее жёлтый чужой свет у Алексеевны. Она отступила назад, в тёплую тесноту своей кухни, пропитанную запахом еды.
Нет. Она никуда не пойдёт.
Люся взяла телефон и набрала сообщение Роме. Пальцы зависли над экраном. «К Алексеевне приехали. Видела машину». Всего несколько слов. Сухо. Просто. Без восклицаний, без намёка на общую радость. Именно так и надо. Так безопаснее.
Она стёрла сообщение. Потом написала заново. И снова стёрла. Каждое слово казалось слишком значительным, слишком похожим на мостик, на который она боялась ступить.
В конце концов Люся просто положила телефон экраном вниз. Пусть думает, что она ничего не заметила. Или заметила, но не придала значения. Пусть думает что угодно.
Она вернулась к плите, к ужину, о котором почти забыла. Лук на сковороде уже подгорел и теперь пах горько и неприятно. Люся выключила огонь и прислонилась лбом к прохладной дверце кухонного шкафа.