Радость за Алексеевну никуда не исчезла, но теперь в ней была горечь. Горечь упущенного мгновения — не того, что случилось у соседки, а того, что не произошло у самой Люси. Мгновения, когда можно было позволить себе порыв, слабость, честность.
Прошло два месяца. Зима, казалось, окончательно вошла в свою суровую, непримиримую силу. Снег шёл почти без остановки — тяжёлыми плотными хлопьями, заваливал дорожки, пригибал еловые ветви к самой земле. Обычно Рома чистил дорогу, но сегодня всё было занесено. Люся шла, проваливаясь в рыхлые сугробы. Дыхание сбивалось, в боку неприятно тянуло. Она шла к мужу, но мысли были странно пустыми. Не тоска, не горе, а тяжёлая усталость, будто и душу занесло снегом и придавило сверху.
И в этой пустоте была ещё одна странная прореха — отсутствие Ромы. Каждый раз, когда она ходила на кладбище, он будто случайно появлялся на дороге. То с лопатой, «просто так» расчищая именно эту тропинку, то у своего забора, словно ждал её. Иногда они несколько минут шли рядом и молчали. Иногда он спрашивал: «Как ты?», и от этих двух простых слов внутри у Люси всё одновременно сжималось и таяло. И каждый раз она отступала, пряталась, уходила в свою скорлупу, набитую воспоминаниями и страхами.
Сегодня его не было. Ни у забора, ни на тропе. Сугробы возле его дома казались нетронутыми. Люся сама не поняла почему, но замедлила шаг и почти остановилась. В ушах зазвенела густая, тревожная тишина. Она только сильнее укуталась в шаль и пошла дальше, к могиле, чувствуя, как пустота внутри становится холодной и звонкой, как лёд.
Обратная дорога далась ещё тяжелее. Люся шла, едва переставляя ноги, словно тащила за собой усталость всего мира. И вдруг до неё донёсся тонкий жалобный звук. Скулёж. Прерывистый, настойчивый, тревожный.
Она подняла голову. У ворот Роминого дома металась маленькая пушистая фигурка. Щенок кружил на месте, тыкался мордочкой в щель под калиткой, скулил, подвывал и скрёб лапами об обледеневшее дерево. Он был один. Совсем один среди этого белого, равнодушного холода.
Острая ледяная игла страха кольнула Люсю в сердце. Что-то случилось. С Ромой что-то случилось. Он бы ни за что не оставил пса одного на таком морозе.
Ноги сами понесли её к дому. Она толкнула калитку — та оказалась незапертой. Щенок, взвизгнув от радости, бросился к её ногам, а потом сразу рванул к крыльцу. Люся поднялась по скрипучим ступенькам. Дверь в сени была приоткрыта.
— Рома? — позвала она, и собственный голос показался ей чужим и сдавленным.
Тишина.
Она вошла в дом. В лицо ударил холодный, затхлый воздух. Печь погасла. И тут Люся увидела его.
Рома лежал на полу рядом с опрокинутым табуретом. Одна рука была поджата под тело, другая вытянута вперёд, пальцы вцепились в половицы. Его лицо, обычно живое и тёплое, было серым, искажённым болью.
Не здесь. Только не снова.
Перед глазами у Люси поплыли тёмные пятна. Другой дом. Другой пол. Муж. Она вернулась тогда с почты, а он лежал в прихожей у вешалки. Так же неестественно, так же страшно, с таким же серым лицом. И она сразу поняла, что опоздала. На минуту? На пять? На целую вечность. Мир тогда раскололся на «до» и «после», а между ними навсегда осталась эта проклятая минута опоздания.
Люся бросилась к Роме, упала рядом на колени. Её пальцы, одеревеневшие от холода, нащупали его шею. Кожа была ледяной, но под пальцами бился слабый пульс.
Жив.
Она не знала, откуда взялись силы. Люся вцепилась в него, осторожно перевернула на спину, расстегнула ворот кофты.
— Дыши, дыши, пожалуйста, дыши, — бормотала она.
Потом вскочила, едва не опрокинув стул, схватила телефон, вызвала скорую и до приезда врачей делала всё, что ей говорили по телефону. Когда его лицо начало понемногу розоветь, Люся сорвалась на крик:
— Рома! Рома, ты слышишь? Это я, Люся!
Он приоткрыл глаза. Мутные, стеклянные, почти невидящие. Потом взгляд медленно нашёл её и с огромным трудом сфокусировался.
— Молчи. Не говори. Береги силы. Помощь уже едет. Держись, пожалуйста, держись. Ты мне очень нужен!
Она сидела на холодном полу и прижимала его руку к своей щеке, мокрой от слёз. В этот раз она успела. И теперь не отпустит. Не даст страху, снегу и пустоте забрать у неё ещё одного человека. Щенок, притихший у порога, жалобно пискнул. А за стенами дома всё так же равнодушно и бесконечно падал снег.