— Слушай, может…
Говорить было трудно. Слова будто цеплялись за горло колючками.
— Я вот думаю… может, не стоит так ждать? Ты же себя измучишь. Может, нужно как-то иначе. Принять, что они взрослые, что у них теперь своя жизнь.
Алексеевна подняла на неё взгляд. И в этих глазах вдруг вспыхнули такая обида и такая упрямая гордость, что Люся невольно отступила.
— Принять? Что именно принять? Что я им больше не нужна? — её голос стал крепче, звенел, как туго натянутая струна. — Я их родила, подняла, вырастила! Я ночами не спала! Я им последнее отдавала! А теперь — «принять»? Нет уж, милая. Они не могли забыть. Просто сегодня не получилось. Завтра позвонят. Или на выходных приедут. Обязательно. У Светы работа нервная, она устаёт. Андрей далеко живёт, ему непросто. Они не забудут мой день рождения.
Она повторяла это с такой отчаянной, почти слепой верой, будто произносила заклинание. Будто могла силой этих слов повернуть машины к своему дому. Люся видела, как дрожат её тонкие руки, видела, как в уголках глаз, несмотря на весь гнев, блестят предательские слёзы.
— Я не хочу, чтобы они забыли, — совсем тихо сказала Алексеевна, уже будто самой себе. — Если забудут… зачем тогда всё было?
У Люси в горле встал ком. Ей хотелось обнять эту гордую, упрямую и страшно одинокую женщину. Хотелось рассказать про щенка, которого Рома пока держит у себя. Но она понимала: сейчас вряд ли найдутся слова, способные по-настоящему утешить.
— Они приедут, — снова сказала Алексеевна. — Увидишь, приедут. А подарок твой… спасибо. Мне очень понравился.
В тот вечер в окне соседки ещё долго горел свет. Алексеевна не спала. Ждала. Прислушивалась к тишине, в которой мог послышаться шум мотора или телефонный звонок. А Люся думала о том, что одиночество бывает не только физическим. Иногда оно живёт в добровольной клетке ожидания, куда человек сам себя запирает, выбросив ключ куда-то в прошлое. И как страшно бывает отдать этот ключ другому, чтобы он помог открыть дверь. Ведь за дверью может оказаться не свобода, а пустота, которую нечем заполнить.
Люся посмотрела в сторону Роминого дома. В его окне тоже горел маленький тёплый свет. И вдруг ей неожиданно сильно захотелось разделить с кем-нибудь тяжесть, осевшую на сердце после разговора с Алексеевной. Сказать Роме, что его идея с живым тёплым комочком — может, и не спасение, но всё же лучик света в этой глухой снежной ночи.
На следующее утро день рождения Алексеевны встретил мир ледяным, почти стеклянным сиянием. Снег за ночь слежался, покрылся хрустким настом, и каждый звук в морозном воздухе отзывался особенно резко. Люся смотрела на эту слепящую белизну и думала, что праздник должен быть совсем другим — тёплым, мягким, пахнущим пирогами, кофе и свежей скатертью, а не таким стерильным холодом.
Рома уже ждал её у калитки с той самой коробкой. Внутри что-то шуршало и тихонько поскуливало.
— Готов? — спросила Люся.
— А если ей не понравится?
— Понравится, — уверенно сказала Люся, хотя сама этой уверенности не чувствовала.
Алексеевна открыла почти сразу, словно стояла за дверью и ждала. Она была аккуратно причёсана, в нарядной, немного старомодной кофте с брошью.
— С днём рождения! — одновременно сказали они, переступая порог.
— Ой, дорогие мои, проходите, — засуетилась Алексеевна, но взгляд её всё равно то и дело скользил к окну, туда, где была дорога. — Сейчас чайник поставлю.
— Не хлопочите, — сказал Рома, ставя коробку на лавку. — У нас для вас сюрприз.
Он приподнял крышку. Маленький пушистый щенок с большими неуклюжими лапами высунул мордочку и жалобно пискнул. Его чёрные глазки-пуговки смотрели на комнату с доверчивым удивлением.
Люся задержала дыхание, ожидая улыбки, радостного вздоха, слёз умиления.
Но лицо Алексеевны не просветлело. Она молча смотрела на щенка, который выбрался из коробки и неуверенно потянулся к её тапочкам.
— У Светы аллергия на шерсть, — сказала Алексеевна. — Она не сможет приходить в дом, где есть животное.
Произнеся это, она всё-таки наклонилась и осторожно взяла щенка на руки. Тот доверчиво лизнул её в подбородок. И Люся успела заметить, как в глазах соседки на мгновение дрогнуло что-то мягкое, тёплое, почти материнское. Но тут же погасло, задавленное ожиданием и привычным долгом.
— Если не сегодня, то завтра она приедет, — продолжила Алексеевна, и голос её предательски дрогнул. — Я не могу его оставить.
В комнате повисла тяжёлая тишина. Только щенок тихо поскуливал, пытаясь устроиться поудобнее у неё на руках. Рома стоял, опустив голову, и Люся чувствовала его неловкость и боль так остро, словно они принадлежали ей. И ещё она чувствовала предательское желание подойти к нему, коснуться его руки и сказать: «Ничего, мы что-нибудь придумаем». Но она тут же сжалась, отдёрнула эту мысль, будто обожглась.
— Я не знал, — глухо произнёс Рома. — Простите. Заберу его. Ничего страшного.
— Голодный, наверное. Дайте хоть покормлю, — проворчала Алексеевна.