Я продолжала стоять неподвижно. Смотрела на своего сына и вспоминала совсем другого Артёма: мальчика, которому читала перед сном сказки, подростка, которого собирала по утрам в школу, юношу, которому годами высылала деньги и писала: «Сыночек, потерпи, мама скоро вернётся, и тогда всё станет хорошо». Теперь напротив меня стоял ухоженный, дорого одетый мужчина с бокалом в руке, и в его взгляде я не могла найти ничего от того мальчика.
— Ты только что вытер обувь о мою сестру, — спокойно произнесла я, почти не повышая голоса. — О женщину, которая приходится тебе тётей.
Артём раздражённо пожал плечами:
— Мам, ты просто не понимаешь. Она больна. Уже давно сама не своя. Ходит по квартире, мешает людям, может лечь где угодно. Мы её кормим, даём ей всё необходимое, заботимся как можем…
Я перевела взгляд на Тамару. Она наконец открыла глаза и посмотрела на меня так, что внутри всё болезненно сжалось. Я не увидела ни радости, ни удивления. Только бесконечную покорность — такую, какая появляется у существа, которое слишком долго терпело унижения.
— Поднимайся, — снова сказала я, протягивая руку. — Тома, я сказала, вставай.
Она осталась неподвижной. Только продолжала смотреть, словно не могла поверить, что перед ней действительно я и что всё это не сон. Тогда я сама опустилась на колени рядом с ней, прямо на испачканный коврик, и осторожно взяла сестру за ладонь. Её рука оказалась худой, ледяной, а возле локтя темнели синяки.
— Слышишь меня? Это я. Я вернулась. И больше отсюда никуда не уеду.
Тамара тихо всхлипнула. Это был даже не плач, а какой-то странный звук, который вырывается у человека, неожиданно встретившего чудо после того, как он уже разучился в него верить. Она попробовала сесть, но сил явно не хватало. Я помогла ей подняться, придерживая за плечи, и ощутила, какой худой стала моя сестра. Когда-то эти плечи были мягкими и округлыми — у весёлой женщины, которая обожала печь пироги и смеялась так звонко, что её слышал весь дом.
Никто из гостей не говорил ни слова. Сын же смотрел на меня так, будто я ворвалась в тщательно поставленный спектакль и разрушила сценарий.
— Мама, — заговорил он уже громче, и в голосе появилась жёсткость. — Ты приехала — отлично. Давай спокойно сядем на кухне, выпьем, всё обсудим. А она… Ну ты ведь сама видишь, она неадекватна. Ничего не понимает, ложится прямо на пол. Никто её не выгонял, клянусь…
Я поднялась, всё ещё не отпуская Тамарину руку. Она стояла возле меня — дрожащая, грязная, измученная, с потухшим взглядом. Мне даже показалось, что она стала намного ниже, хотя раньше всегда казалась мне высокой.
— Артём, — спросила я, не отводя глаз, — ты вообще представляешь, сколько денег я прислала вам за двадцать лет?
Он растерянно моргнул:
— Ну… немало. Мам, мы благодарны тебе, правда. И квартира ведь твоя, мы это знаем и никогда не забывали…
— Правда моя? — переспросила я. — Только живёшь здесь ты. Устраиваешь праздники, зовёшь друзей, покупаешь дорогой алкоголь. А моя сестра спит у порога, как ненужная вещь, и ты вытираешь об неё подошвы. Так выглядит твоя благодарность?
Его лицо заметно побледнело. Люди вокруг начали перешёптываться. Некоторые уже тихо собирались, неловко направляясь к выходу, но мне было всё равно. Я продолжала смотреть на Артёма и впервые ясно увидела в его глазах страх. Не стыд и не сожаление. Именно страх. Он опасался, что при этих людях я произнесу что-то, способное разрушить тщательно созданный образ его благополучной жизни.
— Мам, только не перед людьми, — сквозь зубы произнёс он и попытался взять меня за локоть. — Давай без этого.
— Я вернулась окончательно, — ответила я, убирая руку. — Буду жить здесь. В своей квартире. Вместе с Тамарой. А ты и твоя компания сейчас уйдёте. У тебя есть один час на сбор вещей.
Артём нервно рассмеялся. Смех получился натянутым и неверящим — примерно так смеются дети, когда им грозят наказанием, которое кажется невозможным.
— Мам, ты вообще слышишь себя? Хочешь выставить собственного сына из-за психически больной женщины? Она же ничего не соображает! В прошлом году украла у меня бумаги, чуть кухню не подожгла, она…
— Она твоя тётя, — перебила я. — И этот дом принадлежит ей не меньше. Я оставила жильё вам обоим, чтобы вы могли жить здесь вместе. Но я даже представить не могла, что ты превратишь её в предмет насмешек и заставишь спать возле двери.
Наступила тяжёлая тишина. Гости один за другим уходили, не прощаясь и избегая смотреть на нас. Артём стоял пунцовый от злости и унижения, с напряжённо сжатыми кулаками.
— Никакого права у тебя нет, — прошипел он. — Квартира оформлена на меня и тётю. Всё официально. Я никуда не собираюсь. Ты вернулась — прекрасно, можешь оставаться. Но здесь всё будет так, как решу я.
Я несколько секунд просто смотрела в его лицо. Такое знакомое — и одновременно абсолютно чужое. И вдруг мне открылась простая, тяжёлая правда: того сына, которого я годами воспитывала через письма, звонки и переводы денег, в действительности не существовало. Я сама придумала себе его образ, пока он строил собственную жизнь без меня. И в этой реальной жизни мне места не нашлось.