Я повернулась к сестре:
— Тома, пойдём. Сейчас снимем гостиницу, переночуем, а завтра я свяжусь с хорошим адвокатом.
— С адвокатом? — Артём уже почти истерически засмеялся. — Ты собираешься судиться со своим сыном? Родная мать?
Я спокойно встретила его взгляд. Неожиданно внутри стало совершенно тихо. Именно такое чувство приходит после решения, которое уже невозможно отменить.
— Нет, сынок. Я не стремлюсь судиться. Мне нужно вернуть то, что принадлежит мне по совести. И речь даже не о квартире и не о деньгах. Я заберу свою сестру. А если придётся защищать её через суд — значит, так и будет.
Обняв Тамару за плечи, я направилась с ней к двери. Она шла неуверенно, постоянно спотыкаясь, и я чувствовала, как её слёзы впитываются в моё пальто. Позади Артём что-то выкрикивал, но его слова уже ничего для меня не значили. Через несколько секунд дверь захлопнулась, и мы остались на лестничной площадке вдвоём.
Тамара посмотрела на меня мокрыми от слёз глазами и едва слышно сказала:
— Я верила, что ты однажды вернёшься. Всегда верила.
Мы спустились вниз и вышли из подъезда. В лицо сразу ударил прохладный вечерний воздух. Я сняла серое пальто и укутала им сестру.
— Ты даже не спрашиваешь, — тихо произнесла она. — Куда делись деньги? Где всё, что ты присылала? Я всё отдала ему, Лиза. Рестораны, машины, долги… У меня ничего не осталось.
Я остановилась и повернулась к ней. Передо мной стояла измученная, постаревшая, почти сломленная женщина, и впервые я увидела в ней не человека, который неправильно распорядился моей помощью, а такую же жертву собственной ошибки, как и я сама. Мы обе годами существовали ради других, пока почти не потеряли себя.
— Тома, — произнесла я. — Мне совершенно не нужны эти деньги. Мне важно, что ты жива.
Она вдруг заплакала так громко, что прохожие начали оборачиваться. Я крепко прижала её к себе и стояла вместе с ней под уличным фонарём, позволяя ей плакать у меня на груди столько, сколько потребуется. Север научил меня быть твёрдой, терпеть и не показывать слабость. Но в тот вечер я поняла, что способность любить во мне всё-таки сохранилась. Только теперь я любила не придуманный образ и не собственные ожидания, а живого человека, который был рядом.
На следующее утро мы снова приехали к квартире. Тамара нервничала и заметно дрожала, поэтому я крепко держала её за руку. Дверь открыла старым ключом, который все двадцать лет возила с собой как талисман. Внутри царили тишина и пустота. Артём уехал. Вместе с ним исчезли гости, шум и часть дорогих вещей. На столе стояла бутылка недопитого коньяка, а рядом лежала короткая записка, написанная торопливо:
«Мама, ты ещё изменишь решение. С сумасшедшей я жить не собираюсь. Если передумаешь — позвони, вернусь. Но только без неё».
Я перечитала эти строки два раза, а затем разорвала бумагу на маленькие кусочки и отправила в мусор. Тамара стояла рядом, напряжённо разглядывая стены квартиры, в которой когда-то чувствовала себя хозяйкой, а теперь словно боялась сделать лишнее движение.
— Тут всё стало чужим, — прошептала она. — Я почти ничего не узнаю.
— Это ненадолго, — ответила я, подходя к окну. — Начнём всё с чистого листа. Выбросим чужую мебель, поставим обычную, которая нравится нам. Купим тебе нормальную одежду, будем гулять в парке. А я снова хочу услышать, как ты смеёшься. Помнишь, раньше из-за твоего смеха соседи выглядывали из квартир?
На её лице впервые появилась слабая улыбка. Осторожная и робкая, словно первый луч после долгой непогоды.
— А что будет с Артёмом? — спросила она.
Я ненадолго задумалась, затем подошла и взяла её за обе руки.
— Он взрослый человек. Свой выбор он уже сделал. Теперь пришло время сделать мой. Я остаюсь рядом с тобой. И больше никуда не поеду.
Тамара снова заплакала, но сейчас в этих слезах было уже что-то другое. Она обняла меня, и мы долго стояли посреди почти опустевшей квартиры — две постаревшие сестры, потерявшие слишком много времени, но всё ещё способные стать друг другу опорой.
Примерно через месяц мы переклеили обои, купили недорогую новую мебель, а на подоконнике появилась герань — точно такая, как когда-то росла у нашей мамы. Тамара постепенно начала выходить на улицу. Поначалу только в ближайший магазин, затем стала сидеть на лавочке во дворе. А однажды, вернувшись домой, я увидела её у плиты. Она напевала старенькую песню и пекла пирог.
— Вспомнила, как его готовить, — сказала она, продолжая заниматься тестом. — По маминому рецепту.
Я села за кухонный стол, наблюдала за её привычными движениями и думала о том, насколько огромный срок — двадцать лет. И всё-таки мы встретились в тот момент, когда ещё не было окончательно поздно. Возможно, именно это люди и называют чудом.
Артём позвонил всего один раз. Я ответила. Он сообщил, что снимает жильё в центре, работает и в целом у него всё нормально. Я спокойно сказала: «Хорошо, я рада», после чего завершила разговор. И даже не заплакала. Потому что страдать по человеку, который сам тебя не ищет, — значит продолжать оплакивать собственные фантазии.