Она ушла. А я стояла перед блюдом с пятью котлетами и думала: я ведь старалась. Я ведь даже на рынок утром поехала, не в ближайший магазин забежала. Час у плиты — и я не ждала помощи, не просила восхищения. Только не хотела слышать «жестковаты».
Через две недели он позвонил и спросил, можно ли снова прийти. И я почему-то сказала: можно.
К третьему разу я уже понимала: он не изменится. Но всё равно решила испечь пирог.
Яблочный, с корицей. Продукты купила вечером накануне — мука, масло, пять яблок антоновки, яйца, сахар, сметана. На кассе вышло шестьсот восемьдесят рублей. Тесто замесила вечером и убрала в холодильник на ночь — так корочка получается нежнее и рассыпчатее. В воскресенье утром чистила яблоки, резала их тонкими дольками. Пирог провёл в духовке пятьдесят пять минут, потом ещё пятнадцать минут остывал.
Итого — два часа работы, шестьсот восемьдесят рублей и всё воскресное утро.
Виталий пришёл в семь. Снял куртку, помыл руки, сел за стол. Я поставила перед ним чай и положила кусок пирога — румяный, с красивой корочкой и карамельными яблоками.
Он взял вилку. Попробовал. Жевал долго, словно оценивал.
– Сыроват немного, – сказал он. – В середине будто не допёкся.
Я сразу взяла свой кусок и разрезала прямо перед ним. Пирог был полностью пропечённый — золотистый, сухой, ровный.
– У меня пропёкся, – спокойно сказала я.
Виталий пожал плечами.
– Может, мне просто кусок неудачный попался.
Может быть. Только уже третий ужин подряд что-то было «неудачное». То борщ не такой, то котлеты не те, то пирог сыроват. И каждый раз где-то рядом появлялась мама. Мама гуще, мама тоньше, мама сочнее, мама вкуснее. Мне даже стало интересно, зачем он вообще ходит ко мне — к женщине с пресным супом и недопечённым пирогом?
Я убрала блюдо с пирогом со стола. Молча поставила на подоконник. Виталий заметил это движение, но промолчал.
Он допил чай. Мы ещё поговорили — о его работе, о соседях, о погоде. Я отвечала ровно, спокойно. Но пирог обратно на стол не поставила.
Когда он уходил, спросил так, будто ничего не произошло:
– В следующую пятницу тебе удобно?
Я помолчала секунду. Потом зачем-то ответила:
– Удобно. Приходи, сделаю курицу с картошкой.
– О, курица — это хорошо. Давно нормальной курицы не ел, – сказал он.
Нормальной. Это слово я запомнила.
В пятницу я поднялась заранее.
Курицу купила накануне — целую, полтора килограмма, охлаждённую, не заморозку, у продавца, которому доверяла. Молодую картошку, чеснок, лимон, розмарин. Восемьсот пятьдесят рублей — чек почему-то оставила на столешнице. Не знаю, зачем. Наверное, уже что-то чувствовала.
С утра замариновала курицу — натёрла маслом, чесноком, лимонным соком и травами, убрала в холодильник. Потом достала заранее, чтобы согрелась. Поставила в духовку на сто восемьдесят градусов — восемьдесят минут, потом ещё двадцать под грилем, чтобы появилась красивая корочка. Картошку разложила вокруг прямо в форме — она пропиталась соком и жиром, стала золотистой, с хрустящими краями.
К семи вечера на кухне пахло так, что Маша выглянула из комнаты:
– Мам, а когда есть будем?
– Виталия дождёмся, – сказала я.
Она ушла. Артём сидел у себя в наушниках.
Ровно в семь прозвенел звонок.
Виталий разулся, прошёл на кухню и втянул воздух носом.
– Пахнет хорошо, – сказал он.
Я сразу это отметила. Пахнет хорошо. Уже что-то. Посмотрим.
Я достала форму, разложила еду по тарелкам. Ему — ножку с бедром, большую порцию. Картошки положила щедро. Себе — крыло. На стол поставила хлеб, зелень и соус.
Виталий взял нож и вилку. Отрезал кусок. Попробовал.
Я смотрела на него. Руки под столом сами сжались в кулаки — я даже не сразу это поняла.
– Знаешь, – сказал он, откладывая вилку, – суховата немного. И чеснока многовато, он весь вкус перебивает. Мама курицу в рукаве запекает — вот тогда она сочная, мягкая, сама от кости отходит. Тебе бы у неё поучиться. Она, думаю, с радостью покажет, если попросишь.
Восемьдесят минут в духовке. Восемьсот пятьдесят рублей. Золотая курица с хрустящей корочкой.
И снова — «суховата», «чеснока много», «поучись у мамы».
Я смотрела на него. А он уже отрезал следующий кусок. Ел мою «сухую» курицу, жевал и параллельно объяснял, как надо готовить правильно, ещё и предлагал отправить меня на мастер-класс к своей маме. Спокойно. Почти участливо.
И в этот момент внутри меня что-то щёлкнуло. Не громко. Без истерики. Но очень ясно.
Я поднялась из-за стола.
Взяла его тарелку — он даже договорить не успел — и спокойно понесла в прихожую. Поставила её на полку для ключей, рядом с его курткой.
Потом вернулась на кухню. Виталий сидел с приоткрытым ртом.
– Оля, ты что делаешь?
– Тарелка в прихожей, – сказала я ровным голосом. – Можешь забрать с собой. Или поезжай к маме — у неё, как ты говоришь, всё вкуснее. Значит, ужинать тебе лучше там.
Он смотрел на меня. Я видела: он действительно не понимал. Только что сидел за столом, ел, рассуждал — и вдруг его тарелку унесли. В его картину мира это никак не укладывалось.