– Ты серьёзно? – голос у него стал жёстче. – Это вообще нормально, по-твоему?
– Абсолютно серьёзно.
В дверях кухни появилась Маша. Она шла за водой, но остановилась — сразу почувствовала напряжение. Посмотрела на меня, потом на Виталия, потом снова на меня.
– Мам?
– Всё хорошо, иди к себе, – спокойно сказала я.
Она ушла без вопросов. Умная девочка.
Виталий встал. Лицо покраснело, губы сжались.
– То есть вот так? Выгоняешь? И за что, интересно?
– Я три месяца объясняла тебе ужинами. Но ты, видимо, не слышал.
Он ещё постоял. Потом молча взял куртку с вешалки и шапку. Тарелку с курицей в прихожей даже не тронул.
Я открыла дверь.
Он вышел. Я закрыла её аккуратно, без хлопка.
Прислонилась спиной к двери и слушала шаги — первый пролёт, второй, потом всё стихло.
Руки у меня не дрожали. Сердце билось спокойно. Я даже не сразу поняла, что выдохнула, — просто вдруг стало легче. Не потому, что прошла злость. Злости, кажется, уже и не было. Просто тяжесть, которую я зачем-то носила три месяца, внезапно перестала давить.
Я вернулась на кухню. Взяла свою тарелку, отрезала кусок курицы. Попробовала.
А ведь вкусно. Сочная, корочка хрустит, чеснок ровно такой, как надо — не больше и не меньше. Я съела всё медленно, с удовольствием.
Позвала детей. Артём прибежал сразу — запах он, видимо, почувствовал ещё из комнаты. Маша вышла осторожно, всё поглядывала на меня.
– Он ушёл? – тихо спросила она.
– Ушёл.
– Насовсем?
Я посмотрела на неё. Одиннадцать лет, а понимает уже слишком много.
– Скорее всего, – ответила я.
Она спокойно кивнула. Почти с облегчением. Взяла тарелку, попробовала.
– Мам, очень вкусно, – сказала она просто.
Я рассмеялась. Артём тоже засмеялся — не понял почему, но за компанию. Мы сидели втроём, ели курицу, за окном темнело, был самый обычный пятничный вечер, и мне вдруг стало по-настоящему хорошо. Не «сойдёт», не «есть можно», а именно хорошо.
Ночью пришло сообщение в Telegram: «Оля, это было с твоей стороны некрасиво». Утром ещё одно: «Можно было просто сказать, если тебе что-то не нравится. Зачем так устраивать?». Потом третье: «Давай поговорим, я правда не понял, что произошло».
Я читала и не отвечала. На четвёртый день заблокировала.
Прошло три недели.
Лена поймала меня возле кофемашины и тихо сказала: «Виталий обиделся. Говорит, ты выставила его с тарелкой в прихожей, как пса. Говорит, унизила». Я только кивнула. Лена помолчала, а потом добавила почти шёпотом: «Ну, он, конечно, тоже не подарок».
Виталий больше не пишет. Я не звоню.
В прошлую пятницу я снова запекла курицу — уже только для детей. Маша попросила добавку. Артём сказал: «Мам, это вообще лучшее из того, что ты готовишь». Я сказала спасибо.
Сплю спокойно. Готовлю для тех, кому действительно вкусно.
Только вот хочу спросить у вас, девочки. Тарелка в прихожей — это я правда переборщила? Или три месяца «пресно», «жёстко», «сыровато» и «поучись у моей мамы» — уже вполне достаточная причина, чтобы открыть человеку дверь?