Сожительница сорока двух лет отказалась убирать за собой посуду, оправдавшись свежим маникюром. Тогда я начал ужинать вне дома, а ей оставил целую гору грязных тарелок
Моя работа не терпит неточности, слабости и расплывчатых решений. Я занимаю должность главного инженера в мостостроительном управлении. От меня зависит, чтобы тысячи тонн металла и бетона превращались в прочные конструкции, способные выдерживать колоссальные нагрузки. Я привык мыслить чертежами, расчетами, сопроматом и строгими сроками. На объектах мне приходится руководить жесткими, непростыми людьми, поэтому, возвращаясь вечером в свою большую квартиру на набережной, я хочу видеть вокруг порядок, разумную систему и уважение друг к другу.
С Инной мы встретились на выставке современной архитектуры. Ей было сорок два. Ухоженная, элегантная, арт-директор небольшой частной галереи. Она красиво рассуждала об искусстве, прекрасно одевалась и производила впечатление женщины, с которой можно выстроить спокойное, удобное партнерство. Спустя полгода мы решили жить вместе. Инна перевезла свои вещи ко мне.
Сначала быт у нас складывался вполне ровно. Мы оба работали, продукты покупали по очереди, вечерами смотрели кино. Но к концу четвертого месяца Инна стала заметно меняться. Оказалось, что ее «идеальный вкус» требует огромных расходов, а слова «компромисс» в ее личном словаре попросту не существует.
Переломным моментом стал самый обычный вторник, начавшийся с банальной грязной сковородки.
Я вернулся с объекта примерно к восьми вечера. День был тяжелым — мы заливали опоры, я продрог на ветру и мечтал только о горячей еде и тишине.
Зайдя на кухню, я остановился. На плите стояла сковорода с присохшим жиром. В раковине возвышалась куча тарелок, испачканных соусом, чашки с остатками кофе и следами засохшей помады, вилки, ножи. Всё это осталось еще со вчерашнего вечера, плюс посуда, которую Инна испачкала утром и днем, потому что у нее был выходной.
Сама Инна сидела за барной стойкой и листала глянцевый журнал.
— Инна, — я кивнул в сторону раковины. — У нас вроде была договоренность: кто свободнее, тот поддерживает порядок. Я уже два дня возвращаюсь почти ночью. Почему посуда до сих пор грязная?
Она неторопливо подняла глаза от журнала. Вытянула вперед руки с длинными ногтями, только что покрытыми ярко-алым лаком.
— Андрей, ты вообще серьезно? Я два часа назад вышла из салона. Этот маникюр стоит пять тысяч рублей. Сложный дизайн, между прочим. Если я сейчас полезу руками в горячую воду с Фейри, покрытие потрескается, а кожа станет сухой. Я к губке даже не прикоснусь.
— Надень резиновые перчатки, — спокойно предложил я.
— В перчатках я не чувствую фарфор! — капризно надула губы она. — И вообще, я женщина. Я создана для красоты и вдохновения, а не для того, чтобы оттирать твой пригоревший жир. Ты мужчина — вот и встань, помой. Или найми домработницу. При твоих доходах мы вполне можем себе это позволить.
Я смотрел на нее и ясно понимал: дело не просто в лени. Это проверка границ. Разведка территории. Если я сейчас молча встану к раковине, завтра она откажется запускать стиральную машину из-за укладки, а послезавтра потребует личного водителя, потому что в такси ей не нравится запах ароматизатора.
— Домработницу я нанимать не собираюсь, потому что мы оба взрослые люди и способны вымыть за собой пару тарелок, — сказал я ровно. — Свою посуду я мою сам. А это — твоя.
— Ну и пусть стоит! — фыркнула она, снова переворачивая страницу. — Посмотрим, у кого первого нервы не выдержат.
— Посмотрим, — ответил я.
Я развернулся, вышел в прихожую, надел куртку и поехал ужинать в хороший грузинский ресторан неподалеку. Так началась моя ресторанная диета.
Следующие пять дней напоминали театр бытового абсурда.
Я перестал есть дома. Утром заезжал в кофейню за крепким эспрессо и круассаном. Обедал на объекте. По вечерам ужинал в стейк-хаусах или итальянских тратториях. Я ел прекрасно приготовленную еду, получал отличный сервис и возвращался домой сытым, спокойным и совершенно невозмутимым.
Инна, судя по всему, рассчитывала, что я сломаюсь уже на второй день.
Но гора в раковине только росла. Инна заказывала доставку, перекладывала еду в мои тарелки — потому что есть из пластиковых контейнеров ей не позволял «статус», — ужинала и ставила грязную посуду поверх той самой сковороды.
К пятнице на кухне появился явный кисловатый запах застоявшейся пищи. Раковина была забита до предела.
Вечером я зашел на кухню, чтобы налить себе воды из кулера. Инна стояла посреди комнаты, скрестив руки на груди.
— Андрей! Это уже вообще не смешно! — сорвалась она. — На кухню невозможно зайти! Там воняет!
— Я заметил, — я спокойно сделал глоток воды. — Остатки еды имеют свойство портиться. Химия и физика, Инна. С наукой спорить трудно.
— Ты надо мной издеваешься?! Ты специально меня выживаешь?! Помой эту проклятую посуду!
— Твой маникюр всё еще стоит пять тысяч? — вежливо улыбнулся я. — Мои принципы обходятся дороже.