— Знаешь, Дим, — Елена Николаевна медленно вращала в пальцах бокал, — иногда мне кажется, что я так и не пожила для себя. Всё время ради кого-то. Ради мужа, ради дочери, ради того, как «правильно». А я ведь ещё живая. Я ведь ещё что-то чувствую.
Она говорила о своём одиночестве, о Владимире Сергеевиче, который давно стал для неё не мужем, а соседом по дому, с которым даже говорить почти не о чем. Дмитрий слушал, кивал и вдруг ощущал странное родство с этой женщиной. В тот вечер она перестала быть для него просто матерью жены. Она была человеком — таким же уставшим, одиноким и потерянным, как он сам.
Он так и не смог вспомнить, кто первым переступил ту невидимую черту. В памяти остались лишь запах её духов — ландыши, смешанные с горьковатыми травами, тепло её кожи и тихий шёпот: «Это ничего не изменит… Только один раз. Будто нам снова по двадцать…» Утром, проснувшись в гостевой комнате, Дмитрий чувствовал себя последним подлецом. Елена уже хлопотала на кухне, жарила блины и держалась так, будто между ними не случилось ничего, кроме долгой душевной беседы. Они решили молчать. Забыть. Вычеркнуть. И почти справились. До этого дня. До этого родимого пятна.
Дмитрий провёл ладонью по вспотевшему лбу. Мимо проходили медсёстры и бросали на него настороженные взгляды, но ему было всё равно. Мысли метались одна за другой. «Мальчик и девочка… Двойня… Значит, девочка тоже моя?» На мальчике была его метка. Близнецы могли быть разнояйцевыми, но зачаты они были в одну ночь. Сомнений почти не оставалось: он стал отцом собственных шурина и золовки. Абсурдность и ужас происходящего были настолько велики, что ему захотелось расхохотаться, но вместо смеха из груди вырвался только сдавленный всхлип.
Дверь палаты тихо скрипнула, и в коридор вышла Елена Николаевна. На ней был больничный фланелевый халат. Одной рукой она держалась за стену, другой осторожно придерживала живот. Лицо её было серым, усталым, измождённым, но глаза горели лихорадочным и пугающе ясным блеском.
— Дима, нам надо поговорить. Идём туда, — она кивнула в сторону небольшой комнаты отдыха в конце коридора.
Они вошли в тесное помещение с двумя просевшими креслами и старым телевизором. В углу равномерно гудел холодильник.
— Ты всё понял, да? — спросила она прямо, не отводя взгляда.
— У него такое же пятно, Елена Николаевна. Один в один. Вы ведь понимаете, что это означает.
— Тише, — она резко подняла руку. — А теперь слушай внимательно. Владимир Сергеевич не может иметь детей. И никогда не мог. В молодости он переболел свинкой с тяжёлыми осложнениями. Я узнала об этом ещё до свадьбы, врачи тогда всё подтвердили.
Дмитрий застыл. Мир под ногами снова качнулся.
— А Ксения? — хрипло выдавил он.
— Ксения — дочь.
Дмитрий словно окаменел, чувствуя, что почва уходит из-под ног окончательно. Он смотрел на тёщу, ожидая объяснений, которые могли либо спасти остатки его рассудка, либо добить его окончательно.
— Ксения — ваша дочь? — его голос сорвался. — От другого мужчины? Владимир Сергеевич знал об этом?
Елена Николаевна тяжело опустилась в продавленное кресло и поморщилась от боли в свежих швах.
— Знал. И принял. Потому что любил меня. Потому что сам не мог подарить мне ребёнка, но не хотел, чтобы я всю жизнь страдала из-за этого. Мы нашли… донора. Анонимно. Тогда это называли не так, как сейчас, но смысл был тем же. Биологически Ксения не его дочь, но он вырастил её как родную. И она никогда не узнает правды, — Елена подняла на Дмитрия воспалённые глаза. — Так же, как эти двое никогда не узнают правды о тебе.
— То есть вы хотите, чтобы я просто притворился, будто ничего не было? — Дмитрий нервно усмехнулся. — Продолжал жить с Ксенией, понимая, что сплю с сестрой собственной жены? Что я, чёрт возьми, стал дедушкой своим же детям? Нет, это бред. Я, наверное, сошёл с ума…
— Возьми себя в руки и послушай женщину старше тебя, которая уже всё обдумала, — голос Елены Николаевны стал твёрдым, почти металлическим. — Никто никому ничего не расскажет. Ксения не узнает ни о той ночи, ни о том, что появилась на свет благодаря донору. Владимир Сергеевич проживёт, не зная о нашем с тобой грехе. А эти дети вырастут, считая меня и Владимира своими родителями, а тебя — зятем и дядей одновременно.
— Вы чудовище, — почти беззвучно произнёс Дмитрий, отступая к двери.
— Я мать, — спокойно возразила она. — Мать, которая наконец получила то, о чём мечтала всю жизнь. Двоих детей. И я не позволю ни тебе, ни Ксении, ни кому-либо ещё разрушить эту семью. Ты меня понял, Дима?
Он смотрел на эту истощённую, посеревшую женщину, в глазах которой горело безумное, всепоглощающее чувство к двум маленьким свёрткам в соседней палате. И вдруг понял: она не сдастся. Никогда.
— А анализы? ДНК? — спросил он, цепляясь за последнюю надежду.
— Врачи — мои давние знакомые. Документы уже оформлены, в них указан Владимир Сергеевич. Всё решено. Осталась только одна опасность — ты. Твоя совесть. Но ты мужчина, Дмитрий. Ты выдержишь. Ты справишься.