Дмитрий медленно съехал по стене вниз и присел на корточки, закрыв лицо ладонями. Он вспомнил утро после той ночи: как Ксения, вернувшись с семинара, поцеловала его в щёку и сказала: «Как хорошо, что вы с мамой наконец нормально поговорили. Вы так душевно сидели на веранде». Вспомнил, как Елена Николаевна наливала ему кофе с абсолютно непроницаемым лицом. Как через два месяца объявила о беременности, объяснив всё чудом, гормональной терапией и врачами.
— А если я уйду от Ксении? — едва слышно спросил он.
— Тогда я расскажу ей, что ты изменил ей с её матерью. И в её глазах ты навсегда останешься не просто предателем, а мерзавцем, который воспользовался пожилой женщиной. И никто не поверит, что всё произошло по обоюдному желанию. Понимаешь? Никто.
Дмитрий поднял голову. В глазах стояли злые, беспомощные слёзы.
— Вы уничтожили мою жизнь.
— Нет, Дима. Я подарила тебе детей. Просто ты никогда не сможешь назвать их своими. А теперь поднимайся и улыбайся. Ксения уже едет, через десять минут будет здесь. Встретишь её внизу. С цветами. И, ради всего святого, улыбайся.
Он вышел из комнаты отдыха, почти не чувствуя ног. В пустом коридоре пахло хлоркой и безнадёжностью. У дверей палаты он остановился и заглянул внутрь. Медсестра поправляла младенцев в люльках — в том числе мальчика с родимым пятном под левым ухом. Его сына. Его кровь. Дмитрий коснулся стекла кончиками пальцев.
— Прости меня, — прошептал он так тихо, что его никто не услышал.
Внизу, у входа в роддом, коротко просигналила машина. Дмитрий вытер глаза, поправил ворот рубашки, взял второй букет — красные розы для Ксении — и пошёл навстречу жене, которая никогда не узнает, что её муж только что стал отцом её брата и сестры.
Жизнь продолжалась. Страшная, нелепая, исковерканная, но всё же жизнь. И теперь ему предстояло как-то существовать дальше — с этой тайной, с этой ложью, с этим родимым пятном, которое отныне будет приходить к нему во снах каждую ночь.