Думаю, он, заглядывающий в чужие души, и вправду многого не знает о самом себе. Никогда ничем не болея, за всю жизнь не нашёл ни времени, ни желания дать врачам возможность детально обследовать себя. Кроме Абеля и Фрейда. Впрочем, как сказала мне Валентина Иосифовна Ивановская, ведущая его вечеров, однажды, уступив настойчивой просьбе врача-невропатолога, наблюдавшей его выступление в Белой Церкви, позволил ей бегло осмотреть себя. Врача поразило, что в области грудной клетки и головы Мессинга не было таких же тепловых ощущений, как в остальных частях тела. Но что это объясняет?
А двухпудовая гиря в спальне?! Более абсурдного здесь предмета представить невозможно. Субтильного сложения старый человек с усталым лицом библейского мудреца, с вселенской скорбью в глазах… что он мог иметь общего с этим чудовищем?!
– Когда Вольф Григорьевич вводит себя в состояние транса, он её поднимает как пушинку, – ответила на мой заданный ей украдкой вопрос Ивановская.
Игры с судьбой
– Говорят, подавленность настроения – всегда предвестник некой беды. Вы способны предвидеть события, а как обстоит с предчувствием? Оно не обманывало вас?
– Никогда. Самым запомнившимся был случай в Ашхабаде в 1948 году. В первый же день, идя по улице, я вдруг почувствовал, как меня охватила тревога. Не возникало никаких образов. Но что-то заныло, засосало во мне! И ничего конкретного. Кроме необычайно сильного желания немедленно уехать. Это чувство усиливалось с каждой минутой. Я впервые в жизни отменил выступление и вернулся в Москву. Через два дня Ашхабад был разрушен землетрясением…
Он со мной тогда определённо слукавил: интуиция не всегда выручала его. С гордостью показывая мне газетные вырезки военных лет, сообщавшие о двух подаренных им фронту самолётах, он ни словом не обмолвился мне, что дар этот был вынужденным. Ни предвидение, ни предчувствие не подсказали ему тогда, что не следует отказываться от настойчивого предложения пожертвовать свои немалые сбережения на истребитель. Он отказался и был арестован. На первом же допросе ему предъявили обвинение в шпионаже в пользу Германии. Пришлось соглашаться и отдать миллион. Но из тюрьмы он вышел сломленным и навсегда испуганным человеком.
Сегодня известно, что после первого ареста, обернувшегося самолётом, Мессинг потерял интерес к сберкассе и стал вкладывать свои гонорары в драгоценные камни. Шла война, и деньги мало что стоили. Но судьба уготовила ему ещё один сюрприз, сведя его в Средней Азии, где он жил в эвакуации, с польским эмигрантом Абрамом Калинским. Мессинг поддался на его уговоры бежать в нейтральный Иран. Благо рукой подать! Соблазн был велик. Но куда подевался его дар провидца?! «Стукнул» ли старик-туркмен, согласившийся за бешеные деньги – 40 тысяч – стать проводником? Или, что более вероятно, сам Калинский, который, как выяснилось много позже, был осведомителем НКВД? Мессинга снова арестовали. И на сей раз дело было совсем худо.
Спасла его найденная в его кармане та самая благодарственная телеграмма Сталина. Да ещё привычка дарить фронту самолёты. Так взлетел в небо второй его истребитель, подаренный авиаполку «Варшава». А он перестал коллекционировать бриллианты. Разглядев в них целую эскадрилью.
Насколько точна вся эта история? Я узнал о ней только теперь. И в ней много несовпадений. Мне не довелось видеть его секретное досье. Но я видел его лицо, когда он показывал мне пожелтевшие газеты, где он на снимках вместе с лётчиком – Героем Советского Союза Константином Ковалевым. Его гордость за свои самолёты была (стала) искренней…
«Я помогу. Даже если меня уже не будет»
Время – магический кристалл: чем дальше сквозь него смотришь, тем различимей и чётче образы… Что-то меня поразило тогда в Мессинге. И ускользнуло. И только сейчас, вспоминая две наши встречи, я наконец понял – что. Беззащитность. Тщательно скрываемая. Прожив 75 лет, он так и не вырос, оставшись внутри всё тем же мальчиком из еврейского местечка. Грустным, встревоженным. Одиноким. Пугавший других дар сделал его человеком без кожи – открытым всем эманациям людских душ. То, что он читал в них, вряд ли добавляло ему оптимизма. Он мог видеть будущее, но не мог изменить его. Даже своё. Непосильная для смертного ноша!
Он хорошо понимал это. И когда я, не удержавшись, попросил его сказать, что меня ожидает, он замолчал и нахмурился. Затем почти выкрикнул неожиданно резко, раздражённо: «Никогда и никого не спрашивайте об этом! Никогда и никого! Человек не должен знать будущего. Такое знание может стать фатальным».
Я продолжал настаивать. И он сдался: «Хорошо, я вам отвечу. Но в следующий раз. Я должен анализировать…»
«Анализировать?!» О чём это он?! Разве его мгновенные вспышки-видения требовали анализа? Дошло до меня только теперь. Ему надо было найти слова…
Он ответил. Предельно осторожно. Щадяще. Тщательно выбирая каждое слово. Затем сказал, сбившись на «ты»: «Не думай об этом. Всё будет хорошо».