— Замолчи, — произнесла я настолько тихо, что он сразу осёкся. — Просто помолчи секунду и услышь, насколько отвратительно сейчас звучишь. Ты не спрашиваешь, как чувствует себя Алиса. Не спрашиваешь, плакала ли она. Не пытаешься понять, почему твоя жена стоит перед тобой бледная, словно стена. Ты моментально ищешь оправдание матери. Как будто заранее к этому готовился.
Он поднялся из-за стола.
— Не делай из меня чудовище. Я просто не хочу принимать решения сгоряча.
— Сгоряча? — усмехнулась я. — Вы все прекрасно владеете этой системой. Сначала годами делаете вид, что ничего страшного не происходит, а затем возмущаетесь: «Зачем действовать так резко?» Очень удобная позиция для тех, кто никогда не сидел на табурете возле буфета.
— Я воспитывал Алису пять лет! — раздражённо выкрикнул он. — Она мне не чужая!
— Именно поэтому пять лет ты был ей отцом. А сегодня получил возможность им остаться. Прямо сейчас. Не упусти её.
Артём отвернулся к окну и постучал пальцами по подоконнику.
— Я не стану отказываться от матери.
— Я не требовала от тебя отрекаться от неё. Я попросила защитить ребёнка. Если для тебя это одно и то же, всё гораздо хуже, чем я предполагала.
— Чего ты хочешь? — резко спросил он, поворачиваясь. — Чтобы я прекратил с ней разговаривать? Запретил видеться с близнецами? Начал настоящую войну? Кто от этого выиграет? Никто.
— Ты ошибаешься, — сказала я. — Выиграет Алиса. Она впервые сможет жить, не опасаясь унижения.
— Ты всё драматизируешь.
— А ты боишься.
Его лицо покраснело.
— Не смей так говорить.
— Смелость проявляется, когда мужчина становится между своим ребёнком и несправедливостью. Даже если несправедливость носит его фамилию. Всё остальное — обычная бытовая акробатика.
— Достаточно! — рявкнул Артём. — Не нужно читать мне нравоучения. Я устал, у меня тяжёлая работа, голова раскалывается, а ты приходишь и требуешь немедленно уничтожить все отношения!
— Нет, Артём, — ответила я. — Не я уничтожаю отношения. Твоя мать уже подожгла их тарелкой каши на воде.
Мы молчали около десяти секунд.
Затем он произнёс фразу, после которой внутри меня что-то окончательно погрузилось на самое дно:
— Близнецов ты от неё не изолируешь. Это её родные внуки.
Я смотрела на него и словно впервые видела.
Хотя нет, наоборот. Впервые рассмотрела полностью. Без семейных праздников, совместных ремонтов, поездок за продуктами и его привычки покупать детям воздушные шары по воскресеньям.
Остался только чистый смысл.
Родные внуки.
А остальные тогда кто?
— Всё, — сказала я. — Можешь дальше не объяснять.
— Что именно всё?
— Брак. Разговор. Моя иллюзия о тебе. Выбирай любое название — значение одинаковое.
Он даже усмехнулся, не поверив, что я говорю серьёзно.
— Сейчас опять разыграешь трагедию, сложишь вещи и станешь ждать, когда я прибегу с цветами?
— Нет, — ответила я. — Я соберу три сумки. И ждать тебя не стану.
— Марина, прекрати театр.
— Уже поздно. Представление заканчивается. Публика устала.
Я вошла в спальню и достала чемодан.
Артём последовал за мной.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
— Куда ты собираешься идти с тремя детьми?
— Туда, где за право получить пирожок не требуют генетического анализа.
— Прекрати язвить! — он схватился за ручку чемодана. — Ты не имеешь права увозить близнецов лишь потому, что поругалась с моей матерью!
Я резко выдернула ручку.
— Я имею право забрать детей из места, где их учат считать сестру человеком второго сорта. И имею право не жить с мужчиной, который находит этому оправдания.
— Я ничего не оправдываю!
— Тогда произнеси одну простую фразу: «Моя мать поступила подло, и я не позволю ей общаться с детьми, пока она этого не признает». Давай. Это не сложнее, чем заказать новую зимнюю резину.
Он молчал.
— Ясно, — кивнула я. — Значит, всё-таки сложнее.
Через час я ехала в такси с тремя детьми, двумя чемоданами, пакетом игрушек и странным ощущением, будто меня одновременно тошнит и отпускает.
У правды есть необычное свойство. Сначала она лишает тебя воздуха, а потом внезапно становится легче. Не хорошо, а именно легче. Словно ты долго тащила тяжёлый шкаф в одиночку, а затем наконец поставила его на пол.
Я сняла квартиру на окраине, в новом доме возле станции. Ничего роскошного. Маленькая кухня, медленный лифт и соседи, которые, судя по постоянному звуку дрели, находились в бесконечном творческом процессе.
Но там было главное — спокойствие без унижения.
На второй вечер Алиса сидела на кухне в носках с котиками и неожиданно спросила:
— Мам, я и правда лишняя?
Я едва удержала кружку.
— Кто сказал тебе такую глупость?
— Никто… Просто если меня сажают отдельно, тогда получается…
— Получается только то, что у некоторых взрослых вместо сердца стоит старый пыльный шкаф, — сказала я, присев перед ней и взяв за руки. — Ты не лишняя. Ты моя первая дочь. Ты сестра Тёмы и Сони. И если кто-нибудь не способен этого понять, проблема находится в нём, а не в тебе.