После смерти папы моя мама, Вера Николаевна, осталась совсем одна в нашем старом доме в тихом Суздале. Ей уже было семьдесят восемь, однако она по-прежнему самостоятельно ходила в церковь, покупала продукты и почти никогда не жаловалась на здоровье или одиночество. Но однажды у неё появилась новая соседка — Лидия Павловна. С тех пор каждый вечер ровно в восемь часов она стучала в мамину дверь, приносила один и тот же домашний салат и неизменно повторяла с ласковой улыбкой:
— Одной ужинать нельзя.
Поначалу я даже обрадовалась. Мне казалось, что рядом с мамой наконец появился человек, который сможет иногда составить ей компанию и присмотреть за ней.
Но спустя несколько недель мама стала меняться.
Она путала дни недели, забывала, о чём мы говорили накануне, несколько раз задавала мне один и тот же вопрос, а во время вечерних звонков могла неожиданно уснуть посреди разговора.
Однажды я решила приехать к ней без предупреждения.
И именно тогда впервые заметила странную деталь.
Когда я вошла на кухню, Лидия Павловна стояла рядом со столом. Возле салатницы находился маленький пузырёк из тёмного стекла.
Увидев меня, соседка быстро схватила его и спрятала в карман.
— А это что? — спросила я.
Она на мгновение растерялась, а потом улыбнулась.
— Да ничего особенного. Обыкновенные капли.
На следующее утро мама неожиданно заперла входную дверь на оба замка.
Затем спрятала телефон под подушку, словно боялась, что кто-то может его увидеть, и жестом позвала меня ближе.
Руки у неё дрожали.
— Если она завтра снова придёт, ничего не ешь, — прошептала мама так тихо, что я едва разобрала слова. — И сразу вызывай полицию. Я только сегодня вспомнила, кто она такая на самом деле.
Я почувствовала, как внутри всё похолодело.
Мама крепче сжала мою руку.
— И вспомнила, почему двадцать семь лет назад она поклялась уничтожить нашу семью…
Я замерла.
По её лицу было видно: сейчас лучше не задавать вопросов.
В глазах матери стояла такая мольба, что я просто кивнула и обхватила её ладонь обеими руками.
Пальцы у неё мелко дрожали.
Той ночью я практически не сомкнула глаз.
Сидела на кухне, смотрела в чёрное окно и пыталась вспомнить события двадцатисемилетней давности.
Мне тогда было всего пять лет.
В памяти остались лишь отдельные картинки.
Громкие голоса.
Хлопнувшая входная дверь.
Отец, который потом долго сидел в своём кабинете в полной темноте.
И ещё женское лицо за окном.
Заплаканное.
Злое.
Почти искажённое ненавистью.
Потом оно исчезло.
Много лет я считала это детским сном.
На следующий день ровно в восемь утра в дверь постучали.
Три коротких удара.
Два длинных.
Именно так Лидия Павловна стучала всегда.
Я подошла к двери и посмотрела в глазок.
Она стояла на площадке, прижимая к груди большую салатницу, накрытую полотенцем.
И улыбалась.
Я открыла.
— Доброе утро, Верочка! — певуче произнесла она и тут же прошла в прихожую так уверенно, будто пришла не в гости, а к себе домой. — Сегодня принесла вам другой салат. С грибочками. Вы ведь любите грибы?
Мама стояла в дверях спальни.
Белая как полотно.
И молча смотрела на соседку.
Я шагнула вперёд.
— Лидия Павловна, мама сегодня плохо себя чувствует. Врач назначил ей специальное питание. Поэтому салат мы есть не будем.
Улыбка на лице женщины на секунду исчезла, но почти сразу появилась вновь.
Она поставила салатницу на стол.
И тут я увидела, как её правая рука автоматически потянулась к карману халата.
Туда, где вчера скрылась тёмная бутылочка.
— Ну зачем же так, деточка? — ласково заговорила она. — Я ведь от чистого сердца. С любовью готовила. Одной кушать нельзя, а вдвоём всегда веселее. Верочка, вы же помните, о чём мы договорились в прошлый вторник? Я обещала приносить вам еду, пока вы окончательно не поправитесь.
— Ничего мы не обсуждали, — неожиданно твёрдо сказала мама.
Она вышла из комнаты, держа телефон в руке.
— Я вообще почти ничего не помню, Лида. Ни прошлого вторника, ни того момента, когда ты якобы стала нашей соседкой. Потому что ты сюда не переезжала. Ты просто однажды начала приходить.
Лицо Лидии Павловны изменилось.
Оно вдруг стало совершенно белым.
Она посмотрела сначала на маму, потом на меня.
И в её взгляде промелькнуло что-то такое, от чего у меня внутри всё сжалось.
Что-то знакомое.
Что-то хищное.
— Зачем ты врёшь, Вера? — спросила она.
Её голос стал совсем другим.
Низким.
Холодным.
От прежней заботливой интонации не осталось ничего.
— Почему ты изображаешь, будто ничего не помнишь? Ты ведь всё помнишь. Помнишь, как он бросил меня ради тебя? Помнишь, как я стояла под дождём возле вашего дома, а ты смотрела на меня из окна? Ты даже не позволила мне проститься с ним.
Мама не ответила.
Лидия Павловна продолжала, и с каждым словом её лицо становилось всё страшнее.