— Ты забрала у меня жизнь, Вера. Всё, что у меня было. А теперь я забираю твою память. Медленно. По кусочку. День за днём.
За спиной я уже держала телефон.
И нажала кнопку вызова.
Полиция приехала примерно через семь минут.
Суздаль маленький город, здесь почти всё находится рядом.
Когда в прихожую вошли двое полицейских, Лидия Павловна уже не улыбалась.
Она стояла возле кухонного стола и держала обе ладони на салатнице.
В её взгляде появилась такая безысходная тоска, что на секунду мне даже показалось, будто она сейчас расплачется.
Но вместо этого женщина спокойно сунула руку в карман.
Достала тот самый пузырёк.
И протянула одному из полицейских.
— Там сильное успокоительное, — произнесла она почти будничным голосом. — Я добавляла его в еду каждый вечер. Ещё через месяц она бы забыла собственное имя. Потом перестала бы помнить, что у неё есть дочь. А затем однажды просто уснула бы и больше не проснулась.
Она перевела взгляд на маму.
— Так же, как он. Как её муж.
В комнате стало настолько тихо, что я услышала мамин выдох.
Долгий.
Тяжёлый.
Словно всё это время она вообще не могла нормально дышать.
Лидию Павловну увели.
Уже возле двери она обернулась.
И тихо произнесла:
— Я ведь предупреждала тебя, Вера. Ещё двадцать семь лет назад. Просто ты решила, что я шучу.
Дверь закрылась.
Мы остались вдвоём.
Мама медленно опустилась на табуретку и обхватила себя руками.
А потом заплакала.
Я много лет не видела её слёз.
Она плакала беззвучно.
Крупные слезинки скатывались по морщинам и падали на старый кухонный фартук.
— Она была его невестой, — прошептала мама. — До меня.
Я села рядом.
— Когда мы с твоим отцом поженились, она сказала, что когда-нибудь уничтожит наш дом. Я тогда решила, что это просто слова обиженной женщины. Думала, со временем она забудет.
Мама закрыла лицо ладонями.
— А она не забыла. Она ждала. Двадцать семь лет ждала, пока он умрёт. А потом пришла за мной.
Я обняла маму.
И почти не отпускала её до вечера.
Когда начало темнеть, я отправилась в отделение полиции, чтобы официально написать заявление.
Дежурный сказал, что Лидию Павловну уже допросили.
Она призналась.
Во всём.
Но затем добавил то, чего я никак не могла ожидать.
Оказалось, что смерть моего отца решили проверить ещё раз.
И предварительные результаты показали: в его организме были обнаружены те же вещества, что нашли в еде, которую Лидия приносила маме.
Мы всегда считали, что папа умер от инсульта.
Тогда никто ничего другого не искал.
В ту ночь мы с мамой долго сидели на кухне.
Пили чай.
И впервые за последние недели она ни разу не спросила, когда я приехала.
Не забыла, что я сижу перед ней.
Помнила, что утром мне нужно уехать.
И помнила, что мы договорились каждый вечер разговаривать по телефону.
Чтобы не забыть, мама достала блокнот и большими буквами записала наш новый распорядок.
Уже перед сном я всё-таки спросила:
— Мам, а почему ты вспомнила именно сейчас?
Она долго молчала.
За окном медленно падал снег.
Белые хлопья кружились над суздальскими крышами и церковными куполами.
— Вчера за ужином она сказала мне одну фразу, — наконец произнесла мама. — Сказала: «Как хорошо, Верочка, что ты скоро никому не сможешь рассказать наши секреты. Ты ведь почти ничего не помнишь».
Мама посмотрела на меня.
— И в этот момент будто что-то щёлкнуло. Я увидела её такой, какой она была тогда. У нашего дома. Под дождём.
Она закрыла глаза.
— И вспомнила, как она кричала мне: «Я ещё вернусь».
Мама тяжело вздохнула.
— А я ей не поверила.
Весной мы перевезли маму ко мне в Москву.
Суздальский дом решили продать.
Перед самым отъездом я зачем-то зашла в квартиру, где жила Лидия Павловна.
Там уже было пусто.
На подоконниках лежал толстый слой пыли.
На кухонном столе стояла забытая салатница.
Та самая.
Сверху её накрывало старое полотенце.
Не знаю почему, но я подошла и подняла его.
Внутри лежал вырванный из клетчатой тетради лист.
На нём было написано всего одно предложение:
«Одной есть нельзя. Особенно если ты останешься одна навсегда».
Я не стала показывать записку маме.
Просто бросила её в печь и смотрела, пока бумага не превратилась в пепел.
Иногда по ночам мне до сих пор чудится стук в дверь.
Три коротких удара.
Два длинных.
В такие моменты я никогда не открываю.
Просто иду на кухню.
Сажусь за стол.
И слушаю тишину.
Иногда захожу к маме и смотрю, как она спит.
Сейчас ей уже восемьдесят.
Она снова прекрасно помнит наши разговоры.
Помнит дни.
Помнит имена.
Помнит каждое важное слово.
А я всё равно каждый вечер говорю ей одно и то же:
— Мам, я здесь. Я люблю тебя. И никому больше не позволю заставить тебя забыть.