— Хорошие, настоящие, — с гордостью сказала свекровь. — Я специально ездила выбирать. Теперь пусть каждое утро взвешивается. Иногда правда полезнее любых игрушек. Потом ещё спасибо скажет.
За столом мгновенно стало тихо.
Лиана опустила взгляд в чашку.
— Спасибо, бабушка, — тихо сказала Ева.
Она взяла коробку и пошла в коридор.
И там, возле зеркала, снова привычно потянула футболку вниз.
Точно так же, как тогда на набережной.
Я подняла коробку, вынесла её за дверь и поставила возле стены под окном.
Вернулась.
Вытерла руки о фартук.
Затем подошла к комоду и достала ту самую тетрадь в клетку.
— Лиана, ты всё спрашивала, почему я больше не разрешаю Еве оставаться у вашей мамы. Держи. Прочитай.
Она не протянула руку.
Тогда читать стала я.
Дата.
Вес.
Ещё дата.
Ещё цифра.
И запись о поездке в Анапу.
Мне хватило трёх строк.
— Арина, ты что делаешь? При ребёнке такое читать! — возмутилась Лиана.
— Ребёнок всё это слышал о себе с прошлой осени. Каждую среду.
Игнат сидел возле окна и смотрел вниз.
Гости молчали.
Тихон, пользуясь общей растерянностью, незаметно таскал зефир с блюда.
— Альбина Наумовна, больше в этот дом вы не приходите, — сказала я. — И Ева к вам тоже ездить не будет. Ни по средам. Ни на Новый год. Ни на ваш день рождения. Никогда. Игнат взрослый. Если захочет навещать мать, пусть навещает. Один.
Свекровь поднялась.
Как всегда, выпрямила спину.
На кофте была её любимая брошь в форме веточки.
— Меня Толя бросил, отец Игната, — вдруг сказала она. — После родов. Потому что я располнела.
И впервые за всё лето её голос дрогнул.
— Я хотела ей добра. Чтобы с ней не произошло того же, что со мной.
— Вы не добра ей хотели, — ответила я. — Вы научили её стыдиться себя.
И закрыла дверь.
Гости разошлись довольно быстро.
Я вышла на балкон вытряхнуть скатерть.
Крошки полетели вниз, в тёмный двор.
А из комнаты раздавался громкий смех.
Ева с подругой что-то не поделили, визжали и хохотали так, что слышал, наверное, весь подъезд.
Я стояла со скатертью в руках, пока пальцы не начали мёрзнуть.
А потом постояла ещё.
Утром Игнат молча вынес коробку с весами к мусорным бакам.
Не спрашивая моего мнения.
И после ничего не сказал.
В воскресенье позвонила Лиана.
— Мама плачет, — сообщила она. — Просто сидит дома и плачет. Ей шестьдесят четыре года, Арина. Ты вообще понимаешь, что делаешь? Ты лишаешь ребёнка родной бабушки.
— У неё уже был этот ребёнок. Целый год.
— Но она ведь не хотела зла! Она просто по-другому не умеет!
— Тогда пусть учится без нас.
Потом подключилась остальная родня.
Тётя Игната из Волжского позвонила и долго объясняла мне, что пожилых людей нельзя судить строго и однажды я сама пожалею о своём поступке.
В семейном чате появилось огромное сообщение о невестках, разрушающих семьи.
Свекровь рассказывала всем одну и ту же версию.
Что я запретила ей общаться с внучкой.
Что настроила против неё собственного сына.
Что девочка становится неуправляемой и вскоре окончательно собьётся с пути.
Только о тетради она почему-то никому не рассказывала.
Осень оказалась непростой.
Из-за сокращённого рабочего дня денег стало меньше.
Ева теперь оставалась на продлёнке до шести вечера.
Игнат начал брать подработки по субботам и часто возвращался раздражённым.
В октябре мы поссорились буквально из-за ничего.
Он сказал, что я всё решила единолично, а мать у него одна.
Я ответила:
— Дочь у нас тоже одна.
Через два дня мы помирились.
Но неприятный осадок остался.
В ноябре свекровь пришла прямо к школе.
Дождалась Еву возле ворот.
Дала ей шоколадку.
И тут же спросила, сколько она сейчас весит и не обманывает ли маму.
Ева принесла шоколадку домой нераспечатанной.
Положила её передо мной на стол так, словно сама была виновата.
На следующий день я пошла к завучу.
Написала заявление, чтобы дочь после уроков отпускали только со мной либо с Игнатом.
Ни с кем больше.
Завуч посмотрела поверх очков.
— Но это же её родная бабушка.
— Родная. Всё равно записывайте.
О заявлении родственники узнали в тот же вечер.
После этого в семейном чате меня уже открытым текстом назвали чудовищем.
Игнат прочитал сообщения и вышел из группы.
Но матери так и не позвонил.
В начале декабря он осторожно спросил:
— Может, всё-таки позовём её на Новый год? Она ведь моя мать.
— Нет.
Двадцатого декабря возле нашей двери обнаружился пакет.
Внутри лежало то самое зелёное платье с белым воротничком.
А рядом записка, вырванная из тетради:
«Влезет — приезжайте».
Звонить свекрови я не стала.
Не видела смысла снова что-либо объяснять.
Взяла пакет, поехала к её дому и передала платье Люции Павловне, сидевшей возле подъезда.
— Передайте Агате. Пусть носит с удовольствием. Она ведь у нас ласточка.
Люция Павловна молча забрала платье.
Через неделю она прислала мне фотографию с праздника возле подъездной ёлки.