На снимке Агата стояла в том самом зелёном платье с белым воротником, с длинной косой до пояса.
После этого свекровь почему-то перестала сидеть на той лавочке.
Тридцать первого декабря она пришла сама.
С пакетом мандаринов.
Позвонила около семи вечера, когда на кухне у нас одновременно готовилось несколько блюд.
Я дверь не открыла.
Просто встала с другой стороны.
— Нет, Альбина Наумовна. Возвращайтесь домой.
— Арина, я мандарины Еве принесла.
— Идите домой.
Она ещё некоторое время стояла за дверью.
Потом начала спускаться.
Лифт не работал с осени.
И я слышала каждый её шаг по лестнице вплоть до первого этажа.
В январе Ева сама, без всякой причины, сказала мне, пока я расчёсывала ей волосы:
— Мам, я не хочу к бабушке. Она постоянно смотрит на мои руки.
К весне дочь заметно вытянулась.
Бассейн сначала ей не нравился, но постепенно она увлеклась.
В феврале сама выбрала себе ярко-жёлтый купальник и настояла, чтобы купили именно его.
Врач посмотрела новые анализы и сказала, что гормональный сбой постепенно проходит и всё движется в правильном направлении.
Упаковок под кроватью больше не было.
Да, я проверяла.
Не стану притворяться, что нет.
В апреле мне позвонила Люция Павловна.
— Альбина Наумовна всех зовёт к себе на девятое, как обычно. Пироги печёт. Вы придёте?
Девятого мая мы поехали за город к моим родителям.
Жарили мясо.
А потом вместе с Евой запускали над полем воздушного змея.
Вечером мне написала Люция Павловна.
Днём она заходила к соседке попросить соды и всё увидела.
У свекрови с самого утра был накрыт праздничный стол.
Абрикосовые пироги.
Холодец.
Парадная скатерть.
Тарелки расставлены для гостей.
Но Лиана с Тихоном уехали на дачу к родственникам мужа.
Игнат тоже не поехал.
Я его об этом даже не просила.
Ещё в четверг он сам сказал, что не собирается.
Альбина Наумовна провела весь день одна.
Перед телевизором.
Прощения она так и не попросила.
Ни у меня.
Ни у собственной внучки.
Родственникам до сих пор рассказывает, что я отняла у неё девочку, а она всё равно будет молиться за нашу семью.
Та тетрадь в клетку по-прежнему хранится у меня в комоде.
Под документами.
Игнат её до конца так и не прочитал.
О бабушке Ева спросила всего один раз.
Уже весной.
Поинтересовалась, не болеет ли она.
Я честно сказала, что не знаю.
Что дочь скажет мне об этой истории лет через десять, я тоже не знаю.
Может быть, стоило просто сократить встречи.
Оставить редкие праздники.
Контролировать общение.
Может быть.
А может, нельзя было оставлять даже маленькую щель в двери, через которую в жизнь моего ребёнка снова мог вернуться тот же самый стыд.
Правильно ли я сделала, что оборвала всё полностью?
Или можно было поступить мягче?
В прошлое воскресенье мы снова приехали на ту самую набережную.
Ева сама выбрала себе мороженое.
Съела его до конца.
А потом забралась на красный катамаран и так яростно крутила педали, что нас постоянно сносило в сторону.
Я несколько раз смотрела на неё.
Она смеялась, ругалась на непослушный руль и снова крутила педали.
И за всё это время ни разу не потянула футболку вниз.