Эти строки, сильные, как удар колокола, утонули в шипящем шорохе. С последних парт, будто по заранее данному сигналу, раскрылись газеты. «Правда», «Сельская жизнь», «Труд». Ребята вовсе не читали их. Они одновременно, с каким-то мучительным наслаждением, начали сворачивать и разворачивать бумажные листы, создавая ровный, раздражающий, сводящий с ума шум. Стена шелеста отрезала её от класса.
На последней парте, закинув ноги в кирзовых сапогах на соседний стул, сидел Боцман и смотрел прямо на неё. Ему было около семнадцати. Широкоплечий, крепкий, с наглыми серыми глазами и кривой усмешкой. Газетой он не шуршал. Он просто наблюдал за ней с видом ленивого превосходства. Вероника попыталась перекричать шум, но голос сорвался. Тогда она просто замолчала. Села за стол и молчала до самого звонка. Это было унизительно.
Выходя из класса, Боцман громко, на весь коридор, бросил:
— Ну что, мужики, сколько эта очкастая продержится? Ставлю ящик лимонада, что до первого снега сбежит.
Глава 3. Язык стихов
Она не пошла жаловаться директору. Не стала плакать при людях, хотя по ночам в сырой пристройке слёзы жгли глаза. Вероника начала готовиться к урокам так, будто готовилась к бою. Она искала подходы. Присматривалась. Замечала мелочи. И вскоре увидела, что Боцман, при всей своей грубости напоказ, иногда что-то чертит в тетрадях. Не формулы, не карикатуры на учителей, не шпаргалки. Рисунки — грубоватые, но удивительно точные.
Однажды на перемене, когда школа шумела, как растревоженный улей, а из столовой тянуло горячими булочками, Вероника подошла к подоконнику, где Боцман вырезал что-то из липовой щепки. В его руке блеснул самодельный финский нож с наборной рукоятью и выжженной буквой «П». Это было опасно, запрещено и совершенно неуместно в школе, но местные парни считали такие вещи почти частью себя.
— Хорошая работа, — тихо сказала Вероника.
Павел дёрнулся от неожиданности и едва не порезал палец.
— Аккуратная резьба. У тебя есть чувство линии.
Боцман зло посмотрел на неё, ожидая подвоха. Сейчас, как все взрослые, она начнёт читать нотации про ножи, дисциплину и милицию. Но Вероника молчала и спокойно смотрела на лезвие. Вокруг уже начали останавливаться ребята, предвкушая скандал.
— Дай мне эту вещь, — попросила она.
В коридоре стало заметно тише. Пашка, уверенный, что она понесёт нож к директору, усмехнулся и протянул его рукоятью вперёд.
Вероника взвесила нож в ладони. Потом, на глазах у замершей толпы, достала из потёртого портфеля старенький томик Есенина в серой обложке и аккуратно вложила его в широкую, грубую ладонь Павла. Нож оставила у себя.
— Держи. Ты можешь резать бумагу не хуже, чем дерево. Только одно делает тебя хулиганом, — она слегка кивнула на лезвие в своей руке, — а другое может сделать поэтом. Выбор за тобой.
Она развернулась и пошла дальше по коридору. За спиной повисла такая тишина, что слышно было, как где-то капает вода из крана. Никто не рассмеялся. Пашка стоял с книгой в руках — растерянный и оттого ещё более злой.
— Дура! — крикнул он ей вслед скорее по привычке, чем от злости.
Но голос сорвался, и слово прозвучало жалко, почти беспомощно.
Глава 4. Учительский заговор
Стеклова была вне себя. Она металась по учительской, размахивая классным журналом, будто обвинительным актом.
— Она разрушает дисциплину! — шипела завуч, обращаясь к Зинаиде Кузьминичне, которая невозмутимо размешивала ложечкой крепкую заварку. — Вместо того чтобы тащить хулиганов на педсовет, она им книжечки дарит! Скоро они у неё по головам ходить начнут!
Стеклова давно присматривалась к директорскому креслу, и появление молодой, образованной учительницы нарушало её планы.
— Успокойся, Валентина, — низко проговорила Зинаида Кузьминична. — Через месяц смотр строя и песни. Районный. Там мы её и проверим. Отдадим ей класс Боцмана. Они же позор школы. Провалятся — составим акт о профнепригодности. И отправим обратно в город без лишних разговоров.
В тот же день Стеклова с приторной улыбкой сообщила Веронике, что ей выпала «большая честь» подготовить девятый «Б» к районному смотру патриотической песни. Это был почти приговор. Боцман и его компания ненавидели любую муштру принципиально. Петь хором про «Катюшу» они считали занятием для малолетних пионеров. Все помнили, как в прошлом году они сорвали репетицию, выпустив в актовом зале мышь.
— Это ваш шанс, — сладко произнесла Стеклова. — Покажите своё новаторство.
Пашка, узнав о смотре, отреагировал именно так, как от него ожидали. После урока он подошёл к столу Вероники и, глядя ей прямо в глаза, процедил:
— Значит так, Андреевна. Ты меня своим Есениным не купила. Мы тебе в клубе такую показательную порку устроим, что мало не покажется. Ни петь, ни маршировать никто не будет. Готовься с позором ехать в свой город.
Глава 5. Туман
Ноябрь выдался сырым, гнилым и тяжёлым. Посёлок словно утонул в густом тумане, похожем на серый кисель. Ветки деревьев покрывались ледяной коркой, а все звуки доходили приглушёнными, будто через слой ваты.