Утро решающего дня началось с протяжного воя сирены. Этот звук, резкий и тоскливый, заставил всю школу броситься к окнам. Говорили, что за переездом случилось что-то страшное.
Новость разнеслась по школе мгновенно. Путевой обходчик Глухов-старший, отец Пашки-Боцмана, попал под товарный поезд.
Подробностей было мало, и от этого они казались ещё страшнее. В плотном тумане, после очередной пьянки, он не услышал приближающийся состав. Машинист дал долгий гудок, тот спугнул мужчину, и его отбросило на гравий. Поезд не переехал его, но задел и швырнул в сторону, словно тряпичную куклу. Множественные переломы, тяжёлая черепно-мозговая травма. Районная больница. Реанимация.
Школа гудела. Дети шептались по углам. Девятый «Б» сидел серый, притихший, будто из него вынули весь воздух. Пашки не было.
Он появился перед самым отъездом на смотр. Вероника увидела его в пустом коридоре. Он уже совсем не был похож на Боцмана. Перед ней стоял просто большой, насмерть испуганный мальчишка. Исчезли наглость, кривая усмешка, ленивое презрение. Он стоял, сгорбившись, и смотрел на носки своих грязных сапог.
Вероника подошла почти бесшумно и просто встала рядом.
— Как он? — спросила она, хотя ответ и так читался на его лице.
— Врачи говорят… жить будет… но долго лежать, — голос Пашки был чужим, сухим и хриплым. Он не плакал, но желваки ходили ходуном, а в глазах застыла такая тоска, что Веронике стало физически больно. — Говорят, сам виноват. Пьяница… Так ему и надо.
— Кто так говорит? — тихо спросила она.
— Да все, — Пашка резко поднял на неё воспалённые глаза. — Ваша Стеклова матери моей так и сказала: «Туда ему и дорога».
В этот миг Веронику будто ударило током. В висках застучало. Она сжала холодные пальцы в кулаки.
Глава 6. Аллилуйя отчаяния
Автобусы довезли их до районного Дома культуры. Огромное здание из стекла и бетона, пахнущее свежей краской, гремело музыкой и голосами. На сцене маршировали школьные отряды в галстуках, выкрикивали речёвки, старались держать шаг. Комиссия из РайОНО сидела в первом ряду. Стеклова, в строгом коричневом костюме, устроилась в зале и с едва заметным удовольствием ждала провала. В её воображении девятый «Б» уже выходил на сцену, топал вразнобой, молчал, сбивался и позорил Веронику на весь район.
Ученики Лесного толпились в фойе, подавленные и потерянные. Пашка стоял отдельно, вцепившись пальцами в спинку стула. Он был здесь только потому, что мать выгнала его из дома со словами: «Иди в школу, Паша. В больнице сидеть без толку — отцу не поможешь, только себя изведёшь».
Вероника смотрела на них. На своих «головорезов». На задиристого Кольку, который вечно дёргал девочек за косы. На молчаливого здоровяка Сеньку. На ехидную хохотушку Ирку. Они жались к стенам, не понимая, что теперь делать. Все репетиции, все планы, весь сценарий рассыпались.
И тут объявили их выход.
— Школа посёлка Лесной. Девятый класс «Б»! Руководитель — Вероника Андреевна…
Стеклова выпрямилась, готовясь наслаждаться зрелищем.
Учительница и дети вышли на сцену. Ни ровного строя, ни уверенного шага, ни подготовленной песни. Просто сбившаяся в кучу, растерянная группа подростков. В зале пробежал смешок. Вероника шла впереди. Она сняла очки и убрала их в карман. Мир тут же расплылся, стал мягким и неясным, но это даже помогло. Лица комиссии превратились в размытые пятна.
Вместо команды «Смирно!» Вероника подошла к самому краю сцены и заговорила. Микрофона не было, но её голос — звонкий, дрожащий и какой-то надломленный — разнёсся по притихшему залу.
— Мы сегодня должны были петь строевую песню, — начала она. — Но мы не будем. Потому что сейчас в районной больнице, всего в двадцати минутах ходьбы отсюда, борется за жизнь отец одного из моих учеников. Путевой рабочий. Его ударило поездом в тумане. И сегодня я хочу, чтобы мы спели… не о строе.
Она повернулась к залу, но на самом деле смотрела сквозь всех. Смотрела на Пашку.
— Когда-то, в блокадном Ленинграде, дети, такие же, как вы, мёрзли в ледяных подвалах и пели хором, чтобы не сдаться. Они пели, хотя у них не было сил стоять. Потому что мужество — это не только громко кричать «ура». Мужество — это держаться за жизнь, когда кажется, что надежды уже нет. Это любить человека, которого все осуждают. Это оставаться человеком, когда вокруг беда.
Глаза Пашки наполнились слезами. Он смотрел на неё, не мигая. Стеклова в зале побледнела.
— Мы споём «Эх, дороги…» — тихо сказала Вероника, поворачиваясь к классу. — Просто спойте. Не для жюри. Для Паши. Для его отца. Для себя.
Первые аккорды старого рояля повисли в воздухе. За инструментом сидел местный баянист, которого в последний момент пересадили за клавиши, и он выглядел совершенно оглушённым этой самодеятельностью. Вероника запела первой — тихо, неуверенно, почти шёпотом.
— Эх, дороги… Пыль да туман…
Класс молчал. Пашка стоял, опустив голову. Казалось, ещё секунда — и они просто развернутся, уйдут со сцены под позорный шёпот зала.
А потом Боцман поднял голову.