Я всегда была уверена, что внезапная смерть грозит мне только на войне. Где-нибудь в Ираке, Сирии или в Афганистане. Ну, что со мной может случится дома? Или, положим, в цивилизованной Европе? Поэтому я лишь презрительно фыркала, когда мои шведские коллеги просто заклинали меня не ездить вечером в стокгольмский район Ринкебю. Только не позже часу дня и с мужчиной. Я надменно поднимала брови. Это вы мне?! Военному корреспонденту?
— Тут тебе не Кабул и не Дамаск, — с несвойственной шведам горячностью твердили мои новые друзья. — И желательно вызвать полицейский эскорт, как это делают все нормальные журналисты.
— Охрану? В Стокгольме? — расхохоталась я. — Да я работала на всех арабских погромах в Париже.
Однако, все-таки взяла добровольного провожатого по имени Йоханес, крупного мужчину с двухдневной щетиной на бульдожьем лице (специально отрастил для нашей прогулки).
— Прикинемся доброжелательными идиотами-журналистами, — предложила я Йоханесу. — Я иду впереди, сияя улыбкой, с фотокамерой в руках, ты сзади. Кто нас тронет днем?
Йоханес промолчал, хотя идея ему явно не понравилась. На главной площади у выхода со станции метро «Ринкебю» к нам сразу подошел толстый черный сомалиец по имени Абдулла.
— Вижу, что вы журналисты, — доброжелательно заговорил он по-английски. — А я тридцать лет живу и работаю в этом районе медбратом в госпитале. Детей своих я из этого страшного гетто уже переселил на другой конец города. Не хочу, чтоб они выросли бандитами или наркодилерами. Я вам добра желаю. Камеры спрячьте. Вам повезло: в час дня все янгстеры (так здесь называют молодых гангстеров) еще спят. Обычно просыпаются в три часа дня и выходят на охоту за белыми.
— Абдулла, а где же полиция? Здесь же несколько дней назад были бунты и погромы! — удивляюсь я.
— А полиция сюда не лезет, — равнодушно отвечает Абдулла. — Они же тоже люди, им жить хочется.
— Я одного не понимаю: ну, жгут местные жители полицейские машины как символ власти. А почему поджигают машины скорой и пожарной помощи? Почему нападают на строительных рабочих? На водителей общественного транспорта?!
— Они хотят выгнать отсюда всех представителей государства. А потом впустить их на своих условиях через переговоры с местными имамами. Но уже не на шведскую территорию.
КОФЕ БЫВАЕТ ОПАСЕН ДЛЯ ЗДОРОВЬЯ
— А давай зайдем в кафе выпить кофе, подружимся с местными жителями, — предлагаю я молчаливому Йоханесу.
Ему и эта идея не нравится, но он терпеливо следует за мной. В разгар рабочего дня в турецкой кофейне яблоку негде упасть и черным-черно от сомалийцев (недаром район Ринкебю называют маленьким Могадишо). Женщин, кстати, нет. Йоханес покупает два стаканчика кофе у нелюбезного хозяина и выходит на террасу, где можно присесть. В этот момент я достаю видеокамеру и пионерским голосом начинаю бодрый репортаж: «Это мирное кафе в мусульманском гетто Стокгольма, где днем обычно собираются за чашкой кофе местные жители…» И тут я вижу, как посетители энергично машут мне руками в знак протеста. Я немедленно опускаю камеру, но уже поздно. «Ты не имеешь права снимать без разрешения! — кричат мне. — Убери камеру!» «Я уже убрала. А почему я не могу снимать в публичном месте? Это свободная страна!» И тут огромный африканец вырастает передо мной и, тыча мне толстым пальцем в лицо, кричит: «Fuck off from here!” Я поднимаюсь на цыпочки, чтобы стать повыше, и визжу: «Сам пошел на х.. отсюда! Это не твое кафе! И убери свой грязный палец!»
В ту же секунду тридцать черных мужчин разом подскакивают и окружают меня плотной стеной. Я чувствую запах потной кожи. И тут со мной случается типичный для меня приступ неконтролируемого бешенства, когда перед глазами красная полоса гнева, начисто вырубающая инстинкт самосохранения. Я кричу, выставляю когти как оружие, выкрикиваю угрозы.
Йоханес позже так описывал ситуацию: «Я поставил кофе на столик. Потом оглянулся и увидел только черный клубок тел. Это была настоящая революция в Могадишо». Он ворвался в кафе и вытащил меня оттуда. Толпа хлынула следом. Я гордо села за столик и сказала, что никуда не уйду, пока не допью свой кофе. Тридцать черных мужчин сгрудились вокруг столика, требуя, чтобы я отдала камеру. Йоханес, исключительно нелицеприятный мужик, сдерживал напор толпы. Я видела, как у него вздулись вены на руках. Со всех сторон площади к кафе бежали люди. Вокруг нас рос черный пояс врагов, которые все еще не решались напасть на меня. Их обескураживал мой независимый вид. Они оскорбляли моих родителей, и я не скупилась на оскорбления и смеялась им в лицо. Лихорадочно я искала глазами хоть одного полицейского. Никого. Обстановка накалялась.
Внезапно сквозь толпу пробился белый мужчина в шапочке с ваххабитской бородкой, без усов, который спросил меня по-английски: — Жить хочешь?
— Хочу. Есть предложения?
— Ты не понимаешь, о чем они говорят между собой, а я понимаю. Тебя сначала изнасилуют, а потом убьют.
— Вообще-то, я в Швеции.