— Это не Швеция. И нет здесь никакой свободы прессы. Я не хочу, чтобы твоя смерть была на моей совести. Я мусульманин. Уходи. Нас только двое белых, — я и твой приятель. Против толпы нам не справиться.
— Я хочу допить кофе и посмотреть, чем все это закончится. Пусть только попробуют до меня дотронуться!
Белый ваххабит повернулся к моему приятелю:
— Она сумасшедшая. Ей место в больнице. Убери ее отсюда! Хочешь — на колени перед тобой встану. Не губи мою душу!
— Вот сейчас допью кофе… — начала я. Тут Йоханес повернулся ко мне с побелевшим лицом и сквозь зубы сказал:
— Я сейчас этот кофе выплесну тебе в физиономию, если не встанешь.
Я медленно поднялась, и толпа неожиданно расступилась передо мной. Мы шли через площадь, не торопясь.
— Не беги. Не оглядывайся. Улыбайся. Никогда не показывай диким зверям, что их боишься, — твердила я Йоханесу. И только когда мы сели в метро, я почувствовала, как меня сотрясает дрожь. «Господи! Ведь мы им ничего не сделали! Просто достали камеры!» — кричала я.
— Считай, что мы легко отделались, — медленно сказал Йоханес. — На прошлой неделе на той же площади избили шведских журналистов ногами и разбили им камеры. А ведь они были с полицейским сопровождением. А тебя, наверное, сочли бешеной собакой. Ты ведь и правда малость не в себе. Запомни: ты в Швеции, а не на Ближнем Востоке.
ЧУЖИЕ ЗДЕСЬ НЕ ХОДЯТ
— В Швеции 55 no-go zones, мигрантских гетто, куда полиции и журналистам вход запрещен, — объясняет мне Вавра Сук, редактор газеты Nya Tider. — Наш журналист делал репортаж в шоппинг-центре в городе Упсала, в одном из таких гетто. Немедленно появилась шариатская полиция: «Ты кто такой? Что ты здесь делаешь? Репортеров здесь не нужно». Ваххабиты предупредили всех вокруг: не смейте разговаривать с этим человеком. Но нашего корреспондента поманил один афганец. Они встретились на парковке, и афганец даже пригласил его к себе домой. Он рассказал, что всех иммигрантов вынуждают платить деньги янгстерам якобы для защиты от шведских властей. А шариатская полиция следит за тем, чтоб все молились по пять раз в день. Афганец сказал: здесь хуже, чем в Кабуле. И он никогда не видел полицейских в районе. Полиция не приезжает, чтобы «не провоцировать людей».
А вот что рассказал мне отец Виталий Бабушин, настоятель Сергиевского прихода в Стокгольме:
— По долгу службы мне приходится посещать десять наших православных приходов в стране. Один благотворитель подарил мне машину и предложил: давай нарисуем на ней иконы, повесим кресты и сделаем надпись «русская православная церковь». Чтоб, мол, все замечали. Так и сделали. Мне постоянно били стекла, каждую неделю я вытаскивал шурупы из колес. А потом поехал на этой машине в Гетеборг. Мне местный сербский батюшка сказал: ты что, самоубийца? Тебя заживо сожгут. Пришлось убрать кресты и все закрасить. Теперь в самом Гетеборге я пользуюсь общественным транспортом. В пятницу вечером вы там не встретите на улицах ни одного шведа. В центре гуляет шумная арабская молодежь. В трамвае, где только черные и арабы, я чувствую себя, как батюшка, который после службы едет в трамвае, битком набитом большевиками. Все на меня смотрят, хотя я одет обыкновенно.
— То есть вы едете не как священник? Без креста?! — ошеломленно спрашиваю я.
— В подряснике и с крестом моя жизнь на улице в смертельной опасности. Я не преувеличиваю, — объясняет отец Виталий. — Если б я был монахом, человеком, не связанным с большим приходом и с семьей, то я надел бы крест и пошел на мученичество. А когда за тобой настоящее дело… И потом: я чувствую, что на духовном уровне это было бы провокацией.
— То есть это уже их земля?
— Да, это ИХ земля.
Я потрясенно молчу.
— У нас есть одна прихожанка в Гетеборге, которая родилась в Швеции, но у нее были русские родители, — продолжает свой рассказ отец Виталий. — Она прекрасный педагог, 40 лет проработала в школе, а теперь попала в больницу с тяжелой депрессией. Шведская школа не похожа на нашу школу. Там дети делают, что хотят. В классе нашей учительницы из 20 учеников только двое были шведами. Остальные — мусульмане. Они ничего не слушали, бегали по классу, швырялись учебниками. Один из них, тринадцатилетний мальчик, подошел к учительнице и сорвал у нее с шее крестик. Потом положил его на стол и сказал: «Это что у тебя такое? Чтоб я больше этого не видел». Она в слезах пошла к директору школы, который ужасно испугался: «Тсс! Никому ни слова! Нас объявят расистами!»
А через несколько дней двое подростков из ее школы гуляли вечером в подпитии по Гетеборгу. Им не понравился пенсионер с маленькой смешной собачкой, которая залаяла на агрессивных школьников. Собачку они умертвили. Пенсионер не выдержал. Начал ругаться, плакать, и они его начали бить. А много ли старику надо? Забили до смерти. А на следующее утро как ни в чем не бывало пришли в школу. Веселились, рассказывали всем о своем «приключении». Приехала полиция и забрала их, но они несовершеннолетние. Им ничего не будет. Посидят в каком-нибудь приюте для малолетних преступников. Обществу об этом и о многих других подобных преступлениях ничего не известно. Существует специальный код R291, который присваивают преступлениям, совершенным мигрантами, а с жертв берут подписку о неразглашении. Наша учительница после этого случая попала в больницу. Она больше никогда не вернется в школу. Слишком сильное потрясение.