— Папа, — выдохнула она ему в грудь, — папа, она не дышит, совсем не дышит, она просто лежит, я её звала, я звала её, а она не отвечает, почему она не отвечает?
Он обнял девочку своими большими, неловкими руками, которые так плохо умели показывать нежность. Обнял и сам заплакал. Плакал тихо, беззвучно, только скулы дрожали, а редкие слёзы падали на Алисину макушку. Они стояли посреди коридора, крепко прижавшись друг к другу, а тётя Вера, вытирая глаза фартуком, тихо вышла и прикрыла за собой дверь.
Месяц после похорон Алиса почти не покидала свою комнату. То есть физически, конечно, выходила: пила воду, ходила в туалет, иногда что-то ела. Но внутри она всё ещё оставалась там, в той мартовской среде, когда весь мир внезапно лишился цвета. Она лежала на кровати, глядя в одну точку на потолке, или сидела на подоконнике, обняв колени, и смотрела, как во дворе другие дети играют в догонялки. Смотрела отстранённо, почти с научным любопытством, словно наблюдала за жизнью на другой планете. Её собственная жизнь будто остановилась у порога.
Антон каждый вечер подходил к её двери. Он не стучал — боялся испугать или потревожить. Просто стоял с другой стороны, упираясь лбом в холодную крашеную поверхность, и молчал. Иногда начинал говорить:
— Алис, я суп сварил. Съешь хоть немного, ладно?
Тишина.
— Алис, может, выйдем куда-нибудь?
Молчание.
— Доченька, — произносил он тогда совсем тихо, почти шёпотом, — только не думай, что ты одна. Я рядом. Я никуда не уйду. Ты моя девочка. Слышишь? Моя.
Иногда за дверью слышалось приглушённое всхлипывание. Тогда Антон замирал, боясь даже вдохнуть, и стоял так, пока по ту сторону снова не становилось тихо.
Так прошёл почти год. Со стороны кто-нибудь мог бы сказать, что девочке нужен психолог, возможно, лекарства, а этот большой неуклюжий мужчина просто не понимает, как ей помочь. Но он делал всё, что умел. Оставлял ей на кухне еду. Каждый день свежую, хотя сам почти ничего не ел. Стирал её вещи и складывал аккуратными стопками на стуле. Убрал из квартиры всё, что слишком явно напоминало о маме. Не потому, что хотел забыть, а потому, что каждое полотенце на крючке, каждая кружка в шкафу, даже расчёска на трюмо заставляли Алису снова рыдать в подушку.
И ещё он каждый вечер включал ночник. Тот самый — с драконом, которого они когда-то нарисовали вместе. Дракон выцвел, потрескался, свет уже не был таким ярким, как прежде, но зелёный монстр всё равно смотрел на Алисину дверь добрыми, немного косыми глазами.
Однажды ночью Алиса вышла из комнаты. Отчим не спал. Он сидел на кухне, сгорбившись, и смотрел в окно. Алиса вошла босиком, в старой маминой футболке, доходившей ей почти до колен, и сказала:
— Я есть хочу.
Он посмотрел на неё и тут же вскочил.
— Сейчас! — заговорил он быстро, бросаясь к холодильнику. — Сейчас, сейчас… Картошку хочешь? Я сделаю картошку с мясом, ты её любишь, всегда любила, мама… — он запнулся, сглотнул, но всё же договорил: — Мама так же готовила.
— Пап, — сказала Алиса, и это простое, привычное слово прозвучало для него как музыка, потому что за последний год она ни разу так его не назвала. — Пап, ты меня не бросишь?
Антон выпрямился, поставил кастрюлю на плиту, подошёл к ней и присел на корточки. Глаза у него были красные, воспалённые от бессонных ночей, щёки небритые, но в эту минуту он выглядел человеком, который при необходимости сможет свернуть горы.
— Послушай меня, — сказал он очень серьёзно, взяв её за плечи. — Ты моя дочь. Я усыновил тебя несколько лет назад, и это не просто бумага. Я сам тебя выбрал. Понимаешь? Выбрал. А я не бросаю тех, кого выбрал. Никогда. Ты поняла?
Алиса кивнула, прижалась к его плечу, и они сидели так до тех пор, пока картошка не начала подгорать.
К шестнадцати годам Алиса снова стала обычным подростком. Ходила в школу, дружила с девчонками, спорила с учителем литературы о «Войне и мире», перекрасила волосы в рыжий и однажды даже привела домой мальчика, который оказался неожиданно нахальным и стал открыто рассматривать Антона Сергеевича, будто тот был музейным экспонатом. Отчим тогда выставил его за дверь, произнеся всего одну фразу: «Я тебя не знаю, поэтому извини, но до свидания». Алиса сначала обиделась и три дня с ним не разговаривала, но потом сама признала: мальчишка действительно был дураком, а папа просто оказался прав.
Когда Алисе было семнадцать, Антон Сергеевич вечером зашёл к ней в комнату, где она готовилась к последнему звонку. Он остановился у двери, переминался с ноги на ногу, мял в руках какой-то листок и выглядел так, будто собирался объявить о конце света.
— Алис, — начал он, кашлянул и попробовал снова: — Алис, мне нужно с тобой поговорить. Серьёзно.
— Пап, ты меня пугаешь, — она отложила тетрадь. — Что случилось? Ты болен? Со здоровьем что-то?