После этого уехал осваиваться в новой жизни.
Анна Семёновна осталась.
Первые несколько дней Елена ожидала, что свекровь начнёт собираться. Что Виктор вернётся за ней, что позвонит его сестра Ирина или родственники договорятся между собой.
Но никто ничего не решал.
Виктор не звонил. Ирина из Нижнего Тагила связалась с матерью лишь один раз. Разговор продолжался минут пять. Она говорила ласково, сочувственно, но очень твёрдо: у неё двое детей, ипотека, муж работает вахтами, и сейчас забрать мать она никак не может.
— Ты ведь понимаешь, мамочка, — повторяла она. — У нас совсем нет места.
Анна Семёновна понимала.
Она вообще принадлежала к тем пожилым женщинам, которые замечают и понимают гораздо больше, чем говорят. Через неделю старушка сложила вещи в старый коричневый чемодан с металлическими накладками, поставила его возле кровати и уселась рядом. Она выглядела так, словно находилась на маленьком провинциальном вокзале и ждала поезд, который давно отменили.
Елена три дня проходила мимо этого чемодана.
На четвёртый день не выдержала.
— Анна Семёновна, куда вы собрались?
— Так ведь я тебе теперь никто, Леночка. Сын ушёл — значит, и я должна уйти. С какой стати тебе меня содержать? Поеду в деревню к двоюродной сестре Вале. У неё свой дом, она говорила, что примет.
— В деревню? С вашими больными коленями? Там вода из колонки, печка и туалет во дворе.
— Ничего. Я раньше так жила. Снова привыкну.
Елена села напротив. За окном падал тяжёлый мокрый снег, прилипал к стеклу и медленно сползал вниз.
Она смотрела на свекровь, на её худые руки, покрытые возрастными пятнами, на маленький платок, который та всегда носила дома, и на старый чемодан. И вдруг с пугающей ясностью поняла: если сейчас отпустить эту женщину в деревню к почти незнакомой родственнице, до следующей зимы она может не дожить.
— Никуда вы не поедете, — твёрдо сказала Елена.
— Как это?
— Обыкновенно. Разбирайте чемодан. Двадцать четыре года вы были моей свекровью. Такой и останетесь. Виктор ушёл — это его выбор. Вы здесь ни при чём.
Глаза Анны Семёновны наполнились слезами. Она не всхлипывала, не закрывала лицо. Слёзы просто потекли по глубоким морщинам, а руки так и остались неподвижно лежать на коленях.
— Леночка… да как же… Я ведь тебе только мешать буду.
— Единственная настоящая помеха в этой квартире уже уехала с двумя чемоданами.
Прошло три месяца.
И неожиданно выяснилось, что вдвоём им живётся неплохо. Может быть, даже спокойнее и теплее, чем раньше втроём.
Анна Семёновна оказалась настоящей хозяйкой. Она умела чинить одежду, знала множество способов приготовить обычную курицу и могла превратить несколько картофелин в полноценный ужин. Каждое утро она вставала раньше Елены, включала маленький радиоприёмник и слушала передачи о здоровье и даче.
Когда Елена возвращалась с работы, дома её ждал горячий ужин и подробный отчёт о событиях во дворе. У Тамары с первого этажа опять убежал кот. К Николаю Ивановичу приехала внучка. Во дворе наконец отремонтировали скамейку. Соседский мальчик разбил окно мячом, но признался сам.
Елена работала в кадастровой службе специалистом по регистрации недвижимости. Более двадцати лет она имела дело с документами, выписками, обременениями, правами собственности и кадастровыми номерами.
Работа была кропотливая и требовала предельной сосредоточенности, но Елена любила её за ясность. В документах всё имело причину. У каждого объекта был номер, у каждого владельца — основание права. Если возникала ошибка, всегда можно было открыть архив и понять, на каком этапе что-то пошло не так.
Только собственную жизнь невозможно было разложить по папкам.
Двадцать четыре года брака тоже напоминали огромный объект, право пользования которым внезапно прекратилось без её ведома и согласия.
Иногда, когда Анна Семёновна уже спала, Елена долго сидела на кухне и пыталась понять, в чём ошиблась. Она перебирала прошлое, словно листала старые выписки.
Вот они купили эту квартиру.
Вот вместе клеили обои.
Вот Виктор тяжело заболел воспалением лёгких, а она две недели почти не спала, ухаживая за ним.
Вот они ездили к морю.
Вот отмечали годовщины.
Вот хоронили его отца.
И нигде она не находила той самой роковой строчки, после которой всё пошло не туда.
Вроде бы документы были оформлены верно.
Но итогом стало светлое пятно на месте забранного зеркала.
— Не мучай себя, — однажды сказала Анна Семёновна, застав невестку в задумчивости. Старушка замечала всё. — Я его сама воспитала и знаю лучше других. В нём всегда это было. Виктору всю жизнь казалось, что где-то существует что-то прекраснее, а он здесь застрял. Ещё в школе так было. Потом в институте. Всё искал, где лучше. Отец его был таким же. Ходил, искал, а потом вернулся. Только к тому времени уже поздно оказалось.
— Думаете, Виктор тоже захочет вернуться?
Анна Семёновна ответила не сразу.
— Захочет. Только ты тогда решай, нужен ли он тебе.