Почти ребёнок.
В документах значился и старый адрес.
Маленькая деревня далеко на севере области.
Практически без дороги.
Зимой туда можно было попасть по временной трассе через замёрзшую реку.
Андрей закрыл папку.
Вышел из архива.
Долго стоял возле ступеней, не замечая людей вокруг.
С неба медленно падал снег.
Крупный, спокойный.
И именно там он окончательно решил:
он поедет.
Не для мести.
Хотя всю жизнь думал, что хочет именно этого.
Не для того, чтобы потребовать объяснений.
Ему просто нужно было увидеть её.
Посмотреть в глаза.
И задать один вопрос:
— Почему?
Дорога заняла почти двое суток.
Сначала поезд.
Потом старый автобус до районного центра.
Оттуда водитель грузовика согласился подбросить его до посёлка.
Дальше транспорта не было.
— До деревни километров восемнадцать, — сказал мужчина. — По реке быстрее. Лёд крепкий.
Андрей закинул рюкзак на плечо и пошёл.
Вокруг стояла тайга.
Тёмная.
Неподвижная.
Снег скрипел под ботинками.
Где-то далеко кричала птица.
Андрей шёл и представлял встречу.
Что он скажет?
Будет ли кричать?
Сможет ли сдержаться?
Может, она захлопнет дверь?
Скажет, что не помнит?
Или вообще откажется признать?
Сорок лет он представлял этот разговор сотнями способов.
Но чем ближе становилась деревня, тем меньше понимал, что будет делать.
Вся прежняя жизнь — армия, детдом, работа, развод, воспитание дочери — ничем не помогала.
В тот день он сам чувствовал себя ребёнком.
Будто только сейчас шёл навстречу собственному рождению.
Деревня появилась за изгибом реки.
Всего несколько домов.
Два заброшенных.
Ещё один почти развалился.
Из труб двух изб поднимался дым.
Возле крайнего дома залаяла собака.
Андрей остановился.
Достал из кармана бумагу.
Сверил номер.
Подошёл.
Постучал.
Сначала никто не ответил.
Он постучал ещё раз.
Наконец дверь со скрипом приоткрылась.
Перед ним стояла пожилая женщина.
Невысокая.
Худенькая.
Спина согнута.
На голове тёмный платок.
Поверх старого домашнего платья — ватная куртка.
Лицо было покрыто глубокими морщинами, ладони сухие, пальцы узловатые.
Она посмотрела на незнакомца и спокойно спросила:
— Вам кого?
Андрей не мог ответить.
Сорок лет он представлял мать красивой, гордой, холодной женщиной, которая однажды равнодушно отвернулась от своего ребёнка.
А сейчас перед ним стояла маленькая старушка.
Уставшая.
Одинокая.
И почему-то очень беззащитная.
Всё, что Андрей собирался сказать, мгновенно исчезло.
— Вы… Марина Викторовна?
— Я.
Она внимательнее всмотрелась в его лицо.
— А ты кто такой?
Андрей молчал.
Снег медленно ложился ему на плечи.
Собака перестала лаять.
Вокруг стало настолько тихо, что он слышал собственное дыхание.
Наконец Андрей произнёс:
— Я ваш сын.
Женщина не вскрикнула.
Не упала.
Не бросилась ему на шею.
Она просто смотрела.
Долго.
Очень долго.
Потом лицо её стало совершенно белым.
Марина отступила на шаг.
Ещё на один.
И опустилась на деревянную лавочку возле двери.
— Господи…
Она закрыла рот рукой.
— Господи… Андрей?
Он вздрогнул.
Она знала его имя.
— Да.
— Это ты…
— Я.
Он сглотнул.
— Сорок лет назад вы оставили меня в роддоме.
— Знаю, — перебила она.
В её голосе не было удивления.
Только усталость.
— Я всё знаю.
Она закрыла лицо ладонями.
— Я каждый день помнила. Каждый день, Андрюша. Ни одного дня не забыла.
Она не плакала.
Просто медленно раскачивалась на лавке, словно от боли, которую невозможно показать словами.
Андрей стоял на пороге и совершенно не понимал, что делать.
Он представлял сотни вариантов этой встречи.
Но ни в одном из них не было такой старой избы, падающего снега и женщины, которая повторяет его имя так, будто ждала сорок лет.
Наконец она подняла голову.
— Заходи. Что же ты на холоде стоишь?
В доме было очень скромно.
Печь.
Старый деревянный стол.
Две табуретки.
Небольшой шкаф.
В углу висела потемневшая икона.
На полу лежали домотканые дорожки.
Пахло сушёными травами, дровами и чем-то домашним, давно забытым.
Марина поставила чайник.
Руки у неё тряслись так сильно, что крышка несколько раз звякнула.
— Садись, сынок.
От этого слова Андрею стало не по себе.
Сынок.
Его так ещё никто никогда не называл.
Он сел.
Смотрел, как она режет хлеб.
И внезапно заметил странную вещь.
Нос.
У него был точно такой же нос.
Та же едва заметная горбинка.
Такие же маленькие уши.
Даже кисти рук были похожи — длинные пальцы и выступающие суставы.
Сорок лет он не был похож ни на кого.
И вдруг сидел напротив собственного отражения, только постаревшего и женского.
— Расскажите, — сказал он.
Марина поняла, о чём речь.
Села напротив.
И начала говорить.
Ей действительно было шестнадцать.
Жила она здесь же.
Семья была очень бедной.