Пыль, поднявшаяся во время торопливых сборов, неспешно оседала в полосах утреннего света. Анна Петровна стояла возле окна, положив ладонь на прохладное стекло, и наблюдала, как видавший виды кроссовер её зятя выезжает со двора. На заднем сиденье на мгновение показалась розовая панамка внучки, а рядом — радостное и возбуждённое лицо дочери. Автомобиль исчез за поворотом, оставив после себя сизое облачко выхлопа и оглушительную, почти физически ощутимую тишину.
— Ну что, Джек, — тихо сказала она, обращаясь к крупному золотистому ретриверу, который печально смотрел на захлопнувшуюся дверь. — Теперь мы с тобой здесь хозяева.
Джек тяжело вздохнул и положил голову на передние лапы. Казалось, он прекрасно всё понимал. Впрочем, в этой семье каждый всё понимал, просто у всех была собственная версия происходящего.
Анна Петровна опустила взгляд на руки — на узловатые пальцы, которые ещё накануне до глубокой ночи складывали детскую одежду, собирали дорожную аптечку, впоследствии забытую Мариной на тумбочке, и заворачивали бутерброды для поездки. Ей исполнилось шестьдесят два года. По мнению дочери, в таком возрасте женщина постепенно превращалась в дорогой, но неудобный антиквариат: трогать лишний раз опасно, перевозить хлопотно, а лучше всего поставить в прохладное место и не тревожить.
«У тебя подскочит давление», «Ты испортишь всем отдых»… Эти слова ранили не грубостью, а тем, насколько буднично они были произнесены. Марина говорила о матери так, будто сообщала обычный прогноз погоды. Словно Анна Петровна была не живым человеком, а старой бытовой техникой, которая начала давать сбои и больше не подходила к интерьеру энергичной современной семьи.
Она медленно прошла на кухню. На столе лежал лист бумаги — подробное руководство по тому, как ей предстояло прожить следующие две недели.
Восемь часов — кормление, ровно двести граммов корма.
Двенадцать часов — прогулка продолжительностью не меньше получаса.
Восемнадцать часов — витамины для шерсти.
А в самом низу крупным размашистым почерком Марины было добавлено: «Мам, не забудь поливать орхидеи! И не ешь ничего жирного, контролируй сахар!»
Анна Петровна открыла кошелёк. В отдельном отделении лежали аккуратно сложенные банкноты — её накопления на поездку к морю. Полгода она откладывала эти деньги, решив обойтись без новой куртки на осень. Представляла, как будет покупать внукам огромные стаканчики мороженого на набережной, как наденет своё единственное шёлковое платье с васильками и вечером выйдет к шумящему прибою.
— Магнитик, — с горечью усмехнулась она. — Наверняка снова привезут магнитик. Уже пятидесятый.
Она осторожно опустилась на край стула. В груди знакомо заныло, однако дело было вовсе не в давлении, о котором постоянно напоминала Марина. Это была обида — тяжёлая, вязкая и липкая. Обида от осознания, что кто-то без её согласия лишил её права на удовольствие и радость.
Лежавший на столе телефон внезапно зазвонил. Анна Петровна вздрогнула, на мгновение поверив, что дочь передумала, что они сейчас развернут машину и скажут: «Мамочка, мы всё-таки нашли для тебя место, собирайся!»
Однако на экране появился незнакомый номер.
— Алло? — её голос едва заметно дрогнул.
— Анна? Анна Решетникова? — глубокий, чуть хрипловатый мужской голос заставил сердце пропустить удар. Именно так её называли только во времена института. Почти сорок лет назад.
— Да, это я. А кто говорит?
— Это Вадим. Вадим Березин. Возможно, ты меня уже совсем не помнишь…
Анна Петровна медленно села. Память мгновенно оживила далёкую картину: высокий юноша в походной куртке, гитара, крымские костры и обещание, данное друг другу перед тем, как жизнь развела их по разным городам и совершенно разным дорогам.
— Вадим? Господи… Как ты нашёл мой номер?
— У нас ведь остались общие знакомые, Ань. Я сейчас в твоём городе, проездом. Всего на несколько дней. Подумал… Может, выпьем кофе? Или просто прогуляемся?
Она посмотрела на оставленную Мариной инструкцию, на лежащего у двери Джека и на свои домашние тапочки. Перед глазами снова возникло лицо дочери и её уверенное: «Останешься дома».
— Вадим, я… наверное, не смогу. Мне поручили собаку. У него строгий режим питания. Да и давление… Жару мне теперь нельзя.
— Ань, сейчас только десять утра. Какая жара? Собаку бери с собой, я на машине. Через час подъеду к твоему дому. Адрес я помню.
Анна хотела отказаться. Более того, ей казалось, что она обязана это сделать, ведь она ответственная мать и заботливая бабушка. Но тут её взгляд случайно упал на зеркало в прихожей. Из него смотрела бледная женщина в бесформенном халате, потерявшаяся среди чужих вещей, правил и ожиданий.
— Хорошо, — неожиданно твёрдо ответила она. — Приезжай через час.
Сначала Анна Петровна отправилась в ванную. Она словно смыла с лица многолетнее выражение покорности. Затем достала тушь, которой последний раз пользовалась на Новый год, и надела то самое васильковое платье, приготовленное для поездки к морю.