Из роддома они вернулись с младенцем, укутанным в пелёнки. Зять сиял так, будто в его жизни случилось главное чудо, а моя дочь, наоборот, сидела молча и неподвижно смотрела в стену. Внука мне на руки не дали — объяснили это тем, что у него слишком слабый иммунитет.
Когда зять вышел на балкон покурить, я бесшумно прошла в их комнату и осторожно приподняла край одеяла. То, что я увидела… заставило меня резко прижать ладонь ко рту, чтобы не закричать.
Ирина стояла возле подъезда и не отрывала глаз от окон третьего этажа. В квартире горел свет, за тонкой занавеской мелькали чьи-то тени. Она не приходила сюда уже три месяца: зять всякий раз находил повод отложить встречу. То Катя будто бы плохо себя чувствовала, то врачи велели ей избегать волнений, то они внезапно уезжали к друзьям за город.
Ирина не устраивала сцен. Она старалась убедить себя, что молодым действительно нужно пространство, что Игорь заботится о жене, что после родов всё само собой станет на места. Шесть дней назад Катя родила.
Шесть дней Ирина ждала, что её позовут, звонила ежедневно — и каждый раз слышала одно и то же:
«Катя очень устала, ребёнок спит. Приезжайте лучше на следующей неделе».
Сегодня терпение закончилось, и она приехала без предупреждения.
Ей было немного за пятьдесят.
После смерти мужа она одна подняла дочь, прошла через девяностые, вечную экономию и мизерную зарплату бухгалтера. И уж точно не собиралась просить разрешения, чтобы увидеть родного внука.
Домофон открылся после третьего звонка.
Игорь встретил её в дверях с широкой улыбкой и раскрытыми объятиями. Красивый, аккуратный, в дорогом домашнем костюме — словно образцовый зять с глянцевой обложки о счастливой семейной жизни.
Он обнял тёщу, взял у неё сумку, провёл внутрь и тут же заговорил: о родах, о весе ребёнка, о хороших врачах и прекрасном уходе. Говорил слишком быстро, слишком оживлённо, слишком много.
Ирина молча кивала, но внутри у неё всё сильнее поднималось тревожное ощущение.
Что-то было неправильно.
Катя сидела на диване у стены. Она не встала навстречу матери, не улыбнулась, даже головы не повернула. Просто смотрела перед собой в одну точку.
Ирина знала свою дочь тридцать два года. Видела её расстроенной после неудач, разбитой после расставаний, убитой горем после похорон отца. Но такой она не видела её никогда.
Катя была похожа на сломанную куклу.
Игорь тут же принялся объяснять: послеродовое истощение, рекомендации врачей, полный покой, скоро всё пройдёт. Но Ирина почти не слышала его слов. Дочь сильно похудела, под глазами залегли тёмные круги, лицо стало серым и безжизненным.
Из спальни не доносилось ничего.
Ни детского плача, ни тихого дыхания, ни шороха.
Такая тишина невозможна в квартире, где есть новорождённый.
Ирина осторожно попросила разрешения увидеть внука.
Игорь замахал руками: педиатр строго запретил любые контакты, иммунитет у малыша слабый, даже родная бабушка может принести инфекцию. Он говорил уверенно, вставлял медицинские термины и не давал перебить.
Но Ирина знала: её близкая подруга тридцать лет проработала в детской поликлинике и ни разу не упоминала о подобных запретах.
Она попросила хотя бы посмотреть из дверей спальни.
Игорь снова отказался.
За чаем он без умолку рассказывал о будущем: про хороший детский сад, развивающие занятия, школу, планы на много лет вперёд. Слов было слишком много — словно он пытался ими заглушить опасную тишину.
Катя всё это время сидела на диване и не произносила ни звука.
Когда Ирина подошла к ней попрощаться, дочь внезапно сжала её ладонь.
Раз.
Потом ещё раз.
И третий.
Ирина узнала этот старый детский знак.
«Мама, мне плохо. Помоги».
Ирина всё поняла.
Она вышла из квартиры, спустилась вниз и подождала, пока Игорь снова выйдет курить на балкон. Потом тихо вернулась в подъезд. Дверь квартиры, как оказалось, осталась незапертой.
В гостиной глухо бормотал телевизор.
Катя сидела на прежнем месте, опустив голову.
Ирина прошла мимо неё на цыпочках и осторожно толкнула дверь спальни.
В комнате горел тусклый ночник. В детской кроватке лежал свёрток, завёрнутый в голубое одеяло.
Она медленно откинула край ткани — и увидела. Увиденное заставило её инстинктивно закрыть рот ладонью, чтобы не вскрикнуть.
В кроватке не было ребёнка. Там лежало туго скрученное махровое полотенце, завёрнутое в голубое одеяло. Сверху был аккуратно надет детский чепчик, а из-под него выглядывал край пустышки на цепочке. Всё это напоминало реквизит для спектакля, злую издёвку, чей-то больной розыгрыш. Но Ирина сразу поняла: это делали не ради смеха. Она выпрямилась, чувствуя, как ледяной холод поднимается от ступней к самому сердцу.
За стеной продолжал бубнить телевизор. За стеклянной балконной дверью виднелась фигура зятя. Он курил, выпуская дым в тёмное небо, и не замечал, что происходит в квартире за его спиной.