Ирина не закричала. Девяностые, вдовство и годы одиночества научили её одному: паника только губит. Она достала телефон, без звука сняла пустую кроватку крупным планом, затем тихо прикрыла дверь спальни и вернулась в гостиную. Катя всё так же сидела на диване, неподвижная, как заводная игрушка, у которой закончился ход.
Ирина опустилась перед дочерью на колени, взяла её холодные пальцы в свои ладони и посмотрела ей прямо в глаза.
«Катя, я видела кроватку. Там не ребёнок. Там свёрток. Где мой внук?»
Дочь вздрогнула, будто её ударило током. Губы у неё задрожали, но слёзы не появились. Она только бросила взгляд на балконную дверь, убедилась, что Игорь не смотрит, и едва слышно прошептала:
«Он родился мёртвым, мама. Шесть дней назад. Я не знала. Мне сделали кесарево под общим наркозом, а когда я очнулась, он уже… уже не дышал. Врачи сказали, что он погиб ещё до операции, за несколько часов. Я ничего не почувствовала, потому что была под наркозом. А когда узнала — будто перестала существовать. Игорь всё решил за меня.
Он сказал, что об этом никто не должен узнать. Что мы купим ребёнка у женщины, которая должна родить через неделю. Что все поверят: я ведь действительно была беременна и действительно рожала. Он забрал мой телефон, запер меня дома и сказал соседям, что у меня тяжёлая послеродовая депрессия».
Ирина слушала, и от ярости у неё дрожало всё тело. Она знала: дочь говорит правду. Катя с детства не умела врать — даже когда разбивала чашку, у неё сразу краснели уши.
«А тело? — тихо спросила Ирина. — Где тело моего внука?»
«В морге. Он сказал, что всё оформил как отказ от забора. Сказал, что похороним тайно, когда появится другой ребёнок. Он всё рассчитал, мама. У него деньги, связи, знакомый патологоанатом. Он называл это “исправить ошибку природы”».
Балконная дверь открылась. Игорь вошёл в комнату, стряхивая пепел в хрустальную пепельницу. Увидев Ирину на коленях перед Катей, он на мгновение застыл, но почти сразу снова надел привычную маску заботливого мужа и идеального зятя.
«Ирина Петровна, ну что вы так расстроились? Кате сейчас просто нужен покой. Пойдёмте, я покажу вам малыша, только издалека. Врачи очень строго запретили близкий контакт».
Он сделал шаг к спальне, но Ирина уже поднялась и встала в проходе, перекрыв ему дорогу. В руке она сжимала телефон с видео пустой кроватки. На зятя она смотрела так, словно впервые увидела его настоящим.
«Не надо, Игорь. Я уже всё увидела. Полотенце под одеялом — это не ребёнок. Где мой настоящий внук?»
Он побледнел. Не резко — постепенно, будто краска медленно уходила с лица. Красивые черты перекосила странная, чужая гримаса. Он попытался улыбнуться, но улыбка получилась кривой и жалкой.
«Что вы такое говорите? Катя, скажи ей. У твоей матери, кажется, галлюцинации. Ребёнок в кроватке, он спит. Я сейчас принесу…»
Он рванулся к спальне, но Ирина неожиданно для самой себя толкнула его в грудь с такой силой, что он отступил назад. В ней проснулась древняя материнская ярость — та самая, которая делает женщину опаснее любого зверя.
«Сядь, — произнесла она тихо. — Сядь и не шевелись».
Она набрала не 112, а номер участкового, который давно знал её как председателя домового комитета. Коротко и чётко объяснила: подмена ребёнка, мертворождение, возможное сокрытие преступления. Продиктовала адрес.
Игорь попытался вырвать телефон. Но Катя вдруг вскочила с дивана — впервые за все эти шесть дней — и вцепилась мужу в руку. Она не сказала ни слова, только посмотрела на него с такой ненавистью, что он отшатнулся. В женщине, раздавленной горем, внезапно снова появилось что-то живое.
«Ты не тронешь мою мать, — хрипло сказала Катя, будто голосом, которым давно не пользовалась. — Ты уже забрал у меня всё. Больше я тебе ничего не отдам».
Через двадцать минут в дверь позвонили. Ещё спустя час по квартире ходила следственная группа, а Игоря выводили в наручниках мимо соседей, выглядывающих из дверей с телефонами в руках. Он не сопротивлялся — только всё время оглядывался на Катю, словно до последнего ждал, что она передумает и спасёт его.
Но Катя стояла, крепко держась за мать, и плакала. Впервые за шесть дней она плакала по-настоящему — громко, страшно, с рыданиями и сорванным криком.
Ирина обнимала дочь и смотрела в окно. Внизу мигали красные огни полицейских машин. Она не знала, что будет завтра. Не знала, найдут ли тело её внука в морге, удастся ли всё правильно оформить, сможет ли Катя когда-нибудь снова стать матерью. Но одно она знала точно: ложь закончилась. А значит, теперь можно было начинать выбираться к жизни.
Она укрыла дочь пледом, налила ей чаю и села рядом на диван. За окном светало — рассвет был бледным, холодным, но всё же это был рассвет. Ирина погладила Катю по волосам и тихо сказала: «Мы справимся. Я рядом. И больше никто, слышишь, никто не причинит нам такой боли».
Катя кивнула и спрятала лицо у матери на плече. А за стеной, в спальне, следователи бережно складывали в пакет голубое одеяло, пустышку и махровое полотенце — всё, что осталось от чужой страшной сказки об идеальной семье.