— В «Ветер». Помнишь, я там подрабатывала до родов? За стойкой. Они сразу согласились меня взять.
— Подожди. Это же ресторан. Там ночные смены?
— Два через два. В будни до часа ночи, в выходные — до трёх.
— Ты издеваешься? — Роман вскочил. — Ты собираешься стоять за баром до трёх утра, пока наш сын дома?
— Ты хотел, чтобы я работала, — ровно сказала Алёна. — Вот я и буду работать.
— Я имел в виду нормальную работу! Днём! Что-нибудь приличное!
— Приличное — это маникюр на дому, как у Ленки? Или торты с коляской, как у жены Влада? Рома, это единственное место, где меня ждут и где будут нормально платить. Или ты думал, я пойду листовки у метро раздавать за копейки?
— Я думал, ты найдёшь что-то… не такое позорное.
— Позорное, — Алёна коротко усмехнулась. — Неделю назад я была лентяйкой, сегодня уже позорница. Ты уж определись.
Роман замолчал. Он чувствовал, что разговор ускользает из-под его контроля. Алёна говорила спокойно, но в этом спокойствии появилось что-то новое. Не страх. Не обида. Решение.
— А Гришу кто будет укладывать?
— В мои смены — ты. Моя мама будет забирать его днём, когда мне нужно поспать перед работой. Всё уже продумано.
— Ты уже всё решила за меня?
— Нет, Рома. Это ты решил за меня. Я просто сделала то, что ты потребовал.
Первая смена Алёны стала для Романа настоящим ударом. Гриша категорически отказывался засыпать без матери. Он кричал до хрипоты, выгибался, сбрасывал одеяло. Роман сорок минут носил его на руках, пока не заболели плечи. Потом менял подгузник, и сын умудрился описать ему руку. Потом он разогревал кашу, половина которой оказалась на полу. К полуночи Роман сидел на кухне такой измученный, будто весь вечер разгружал вагоны.
Алёна вернулась в час двадцать. Сняла куртку, заглянула в детскую — Гриша спал поперёк кроватки. Она поправила одеяло и пошла в ванную. Роман стоял в коридоре.
— Как всё прошло?
— Нормально. Чаевые хорошие, — ответила она и закрыла дверь ванной.
Через неделю Роман позвонил Павлу.
— Она реально работает до трёх ночи, — голос у него был измотанный. — Я как проклятый: днём офис, вечером подгузники, бутылочки, плач без конца. Такое чувство, будто у меня теперь две работы.
— Ну так запрети ей, — небрежно сказал Павел. — Ты муж. Скажи: хватит, увольняйся.
— Я сам её туда отправил, Паш. Сам.
— Ну и что? Передумал. Имеешь право.
— Ты не понимаешь. Она другой стала. Она теперь не спрашивает. Не советуется. Вчера пришла и положила на стол деньги. Свои. Сказала, что с этого месяца у нас раздельный бюджет.
— Раздельный бюджет?! — Павел присвистнул.
— Она полностью сняла себя с моего содержания. Сама покупает себе еду, одежду, всё нужное. И знаешь, что самое неприятное? Ей хватает. С чаевыми она получает почти столько же, сколько я.
— Слушай, ну это уже…
— Это уже не семья, Паш. Это соседство.
Прошёл месяц. Роман смотрел, как Алёна собирается на смену. Новая блузка, аккуратно уложенные волосы, тонкий браслет на запястье — подарок самой себе с первой зарплаты. Она двигалась по квартире легко, уверенно, будто стала выше на несколько сантиметров.
— Алён, подожди.
— Мне через двадцать минут выходить.
— Я хочу поговорить серьёзно.
Она остановилась у зеркала в прихожей и повернулась к нему. Не зло. Не раздражённо. Просто спокойно ждала.
— Вернись, — выдохнул Роман. — Вернись домой. То есть уволься. Я был неправ. Мне нужна жена. Грише нужна мама рядом. Нормально, по-человечески, как раньше.
— Как раньше — это как? Когда ты называл меня лентяйкой?
— Я погорячился. Признаю.
— Ты не погорячился, Рома. Ты так думал. И твой Павел так думал. И весь ваш обеденный клуб обиженных мужей так думал.
— Откуда ты…
— Ты думаешь, я глухая? Ты с Павлом по телефону через стену разговариваешь, я каждое слово слышу.
Роман покраснел. Алёна поправила браслет и посмотрела ему прямо в глаза.
— Я не вернусь. Мне впервые за два года хорошо. Я зарабатываю. Я чувствую, что я — это снова я, а не приложение к плите, стиральной машине и детской кроватке. Меня ценят. Мне говорят «спасибо». Ты за весь год ни разу этого не сказал.
— Хорошо, — он тяжело сглотнул. — Ладно. Я понял.
Алёна кивнула и повернулась к двери. Роман смотрел ей вслед и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Это «хорошо» было тем самым словом, которое она сказала тогда на кухне. И снова оно означало: я тебя услышала. Больше ничего.
Через три дня Роман снова начал разговор. На этот раз жёстче.
— Я так жить не собираюсь. Ты приходишь ночью, от тебя пахнет чужим одеколоном, алкоголем, и ты ложишься рядом так, будто это нормально.
— Я работаю за стойкой, Рома. Люди заказывают напитки. Я их готовлю. Запах одеколона — это запах зала, а не конкретного мужчины.
— И я должен в это верить?
Алёна медленно повернулась к нему.
— Ты мне не веришь?
— А как мне верить женщине, которая до трёх ночи обслуживает пьяных мужиков?