Я посмотрела на неё и впервые за этот день поняла, что так и есть. Я действительно уже всё решила. Просто ещё не успела назвать это решение вслух.
В сумке из роддома у меня лежали документы, зарядка, две детские распашонки, бутылка воды и конверт с бумагами на старую однокомнатную квартиру на окраине. Ту самую, которую я купила ещё до брака с Глебом, когда работала медрегистратором на двух ставках и жила так, будто сон — это привилегия других людей. После свадьбы мы переехали к Нине Аркадьевне в её просторную сталинку на Петроградской. Она тогда убеждала, что так «разумнее»: зачем тратиться на отдельное жильё, если у неё три комнаты, высокие потолки и «семья должна быть рядом». Свою однушку я не продала. Частично из осторожности, частично потому, что запасной выход я всегда любила больше красивых обещаний.
Глеб смеялся.
— Ты держишься за эту коробку, будто там клад спрятан.
Тогда я отшутилась. А теперь мысленно поблагодарила себя прежнюю за эту самую «коробку».
Выписывалась я одна. Люба вызвала мне машину. Сама вынесла сумку, помогла закутать Таисию и уже у выхода наклонилась ко мне.
— Только не вздумай завтра нестись к ним с тестами, слезами и оправданиями. Сначала домой. Поесть. Поспать. Потом думать.
Я кивнула.
— Спасибо.
— Не за что, — буркнула она. — Просто я слишком много таких красивых мужиков у дверей роддома видела. Сначала любовь до гроба, потом «это не мой ребёнок». Фантазия у них бедная.
По дороге до моей однушки город казался мокрым, тусклым и совершенно равнодушным. За рулём сидел молчаливый мужчина лет пятидесяти, радио негромко бормотало про пробки, в переноске тихо сопела Таисия, а я смотрела в окно и никак не могла принять одну странную вещь: мне не было так больно, как, наверное, должно быть женщине, которую только что выгнали из семьи с новорождённой дочерью. Мне было холодно. И от этой холодной ясности внутри становилось почти спокойно.
Я слишком давно жила с ощущением, что Глеб играет не мужа, а красивую роль мужа. Он любил говорить. Любил красиво сидеть за столом с бокалом. Любил рассуждать о том, как «надо уметь жить». Любил обещать. Но каждый раз, когда жизнь переставала быть удобной декорацией и требовала от него настоящего поступка, внутри него будто включалась мягкая пустота.
С работой у него вечно «не получалось».
Проекты «срывались».
Клиенты «подводили».
Деньги «вот-вот должны были зайти».
При этом он умел одеваться со вкусом, говорить уверенно и смотреть женщине в глаза так, что на первые месяцы любви этого действительно хватало. Я много работала, сильно уставала и однажды очень глупо поверила, что рядом появился человек, с которым можно наконец выдохнуть. А вместо этого получила красивую упаковку, внутрь которой его мать ещё и аккуратно вложила своё старое право решать всё за сына.
Когда я поднялась в однокомнатную квартиру, там было холодно. Не пусто, нет. Именно холодно. Воздух в закрытом помещении стоял тяжёлый и неподвижный, подоконник отсырел, в коридоре пахло старыми книгами, пылью и чем-то немного металлическим. Я включила свет, поставила сумку на пол, уложила Таисию на диван и впервые за весь день сама села.
На кухне всё осталось почти таким же, как раньше. Белый шкафчик. Маленький чайник. Банка с гречкой. Моя старая кружка с синим ободком. Здесь ничто не знало ни о Глебе, ни о его матери, ни о ДНК, ни о чужом ребёнке в его оплаченной поездке. Эта квартира не собиралась меня жалеть и не обещала меня спасти. Она просто стояла и ждала, пока я решу, как жить дальше.
Глеб написал через час.
«Не устраивай спектакль. Сделаем тест и всё решим.»
Я долго смотрела на экран. Потом выключила звук и не ответила.
Через десять минут пришло сообщение от Нины Аркадьевны.
«Ключи от квартиры на Петроградской оставишь у консьержки. И не вздумай выносить то, что покупали мы.»
Я усмехнулась. Не весело. Просто очень ясно. Они уже мысленно делили даже тарелки и вешалки, как люди, которые были уверены, что загнали жертву в удобное молчание.
Они не знали только одного.
Два года назад Нина Аркадьевна пришла ко мне с лицом женщины, которой «ужасно неловко просить». Её салон штор тогда просел, квартира требовала ремонта, и она очень убедительно объясняла, что если срочно не вложиться в новые ткани, кухню и окна, всё окончательно рухнет. Сумма была большая. Для меня — очень большая. Я тогда как раз закрыла старый депозит, который хранила на расширение жилья. Глеб настаивал, что матери надо помочь. Нина Аркадьевна обещала вернуть всё за полгода. И впервые за всю нашу семейную жизнь я почувствовала не жалость, а тревогу.
Я не отказала.
Но и просто так деньги не отдала.
Мы пошли к нотариусу Аркадию Мельникову. Спокойному, суховатому мужчине с аккуратными пальцами и привычкой вслух перечитывать каждую строчку. Он оформил нотариальный займ под залог квартиры Нины Аркадьевны. Тогда она обиделась почти театрально:
— Вера, ты что, мне не доверяешь?
А я посмотрела ей прямо в глаза и сказала: