— Это не мой ребёнок. Домой можешь даже не возвращаться, — Глеб сказал это у самой двери палаты таким ровным голосом, будто сообщал, что передумал заказывать ужин, а не вычёркивал меня из своей жизни в день моей выписки.
Я сидела на больничной кровати, прижимая к себе Таисию, и смотрела ему в лицо с таким спокойствием, что он на мгновение растерялся. У окна стояла Нина Аркадьевна в своём бежевом пальто, с идеально прямой спиной и тем выражением лица, с которым она обычно входила в собственный салон штор и одним взглядом заставляла продавщиц выравнивать рулоны ткани по сантиметру. За окном висел серый петербургский день. На мокрой парковке тускло блестели машины, ветер гонял по стеклу редкие листья, а в палате пахло сухим теплом, молоком и больничной чистотой, от которой меня уже начинало подташнивать.
Таисия спала. Её лицо было ещё совсем новым, не похожим ни на моё, ни на чьё-либо ещё, и от одного взгляда на неё у меня сжималось горло. А у двери стоял мужчина, с которым я прожила пять лет, и уверенно заявлял, что эта девочка ему чужая.
— Повтори, — тихо сказала я.
Он дёрнул подбородком. Нервничал. Причём слишком заметно для человека, который якобы не сомневается в собственной правоте.
— Я всё уже сказал. Ты сама прекрасно понимаешь, о чём речь. Если надо будет, сделаю ДНК. А пока результата не будет, в квартиру можешь не появляться.
Нина Аркадьевна тут же вмешалась, словно боялась, что тишина между нами станет опасной для них обоих:
— Вера, ты сейчас не в том состоянии, чтобы устраивать сцены. Нам тоже тяжело. Глеб на пределе. Если тебе нечего скрывать, проверка всё покажет. А пока не надо усугублять.
Именно на слове «пока» я окончательно всё поняла.
Это было не про ребёнка.
Не про ревность.
Не про внезапное сомнение.
Они не искали правду.
Они освобождали место.
Я поняла это ещё утром, когда Глеб пришёл не один, а с матерью. Когда на нём была не привычная куртка, а новая светло-серая, в которой не приезжают за женой из роддома. Когда на экране его телефона мелькнуло уведомление о подтверждённой оплате поездки — на двоих. И когда он, заметив мой взгляд, слишком резко перевернул телефон экраном вниз.
До этой минуты я ещё цеплялась за жалкую надежду, что ошибаюсь. Что это командировка. Что это кто-то из друзей. Что у меня просто после родов всё плывёт перед глазами, и я придумываю лишнее.
Нет.
Он уже оплатил свой побег. Ему просто нужен был удобный повод, чтобы даже в собственных глазах не выглядеть подлецом. Ребёнок подошёл лучше всего. Особенно когда рядом стояла его мать, умеющая любую грязь завернуть в красивую ткань под названием «мы всего лишь хотим правды».
Я не стала спорить. И, кажется, именно это напугало их куда сильнее, чем если бы я заплакала, закричала или начала клясться, что Таисия — его дочь.
— Хорошо, — сказала я.
Глеб моргнул.
— Что?
— Я услышала.
Нина Аркадьевна нахмурилась.
— И это всё?
— А чего вы ожидали? Что я буду уговаривать вас поверить мне здесь, в палате, с новорождённым ребёнком на руках?
Глеб криво усмехнулся.
— Вера, не изображай из себя святую. Если ребёнок мой, тебе нечего бояться.
Я посмотрела на него и впервые за много месяцев не почувствовала ни боли, ни обиды. Только холодное, почти стерильное отвращение. Потому что мужчина, который ещё неделю назад целовал мой живот и смеялся: «Дочка у меня будет вредная, вся в тебя», теперь стоял у двери и высматривал на моём лице панику. Ему нужна была не правда. Ему нужен был мой страх.
— Ты говоришь это так уверенно, будто не за мой счёт, — тихо произнесла я. — Но ладно. Иди.
Он даже опешил.
Нина Аркадьевна сделала шаг ближе.
— И куда ты теперь поедешь?
— Точно не к вам.
Она сжала губы.
— Только потом не начинай бегать и просить помощи.
Вот тут я едва не усмехнулась. Потому что если бы она знала, насколько скоро мне перестанет быть нужна любая их «помощь», её лицо стало бы ещё каменнее.
Дверь за ними закрылась тихо. Без хлопка. Без красивой сцены. Просто щёлкнул доводчик, и я осталась с Таисией одна. Через минуту в палату вошла Люба Миронова, старшая акушерка. Невысокая, крепкая, с быстрыми руками и лицом женщины, у которой жалость никогда не задерживалась дольше необходимого.
Она посмотрела на меня, потом на дверь, потом снова на меня.
— Ну? — коротко спросила она. — Что случилось?
— Муж пошёл проверять отцовство, — ответила я.
Люба замерла на секунду, поставила на тумбочку стопку пелёнок и хмыкнула так, будто услышала не семейную трагедию, а плохо придуманное оправдание.
— Умный, значит?
— Скорее ленивый.
Она кивнула.
— Понятно. Значит, выписываешься без него. Куда поедешь?
— На Гражданку. В свою старую квартиру.
— Ключи при тебе?
— Да.
— Деньги есть?
— Есть.
Люба немного помолчала. Потом неожиданно аккуратно поправила край одеяльца у Таисии.
— Тогда живи. И не раскисай тут. У тебя сейчас лицо не женщины, которую сломали, а человека, который уже принял решение.