— Заходи, раз уж пришел, — тихо ответила она. — Чай будешь?
Он вошел во двор.
Они сидели в горнице, пили чай с мятой и вареньем. Матвей рассказывал о службе, о дальних местах, о том, как соскучился по дому. Евдокия слушала его голос и чувствовала, как с каждым словом уходит привычная пустота.
— Вы никогда не хотели уехать отсюда? — спросил он.
— Нет, — ответила она. — Здесь вся моя жизнь. Куда мне теперь.
Он помолчал, глядя на нее долго и внимательно.
— Не говорите так, будто все уже прошло, — тихо сказал он. — Вам это не идет.
Она подняла глаза. В его взгляде не было шутки. Только какая-то прямая, живая сила, от которой ей стало и страшно, и тепло одновременно.
— Глупости говоришь, Матвей, — прошептала она.
— Нет. Я весь день о вас думаю.
Эти слова прозвучали просто. Без игры. Без стыда. От этого они были еще опаснее.
Она встала, зажгла лампу, лишь бы не сидеть под его взглядом в темноте.
— Тебе пора, — сказала она. — Поздно уже.
— Я завтра приду.
И ушел.
Ночью она долго не спала. То ругала себя, то пыталась успокоиться, то вспоминала, как он смотрел. Словно не вдову сорока лет видел перед собой, а женщину, которую выбрал сердцем.
На следующий день слухи уже ползли по деревне. Соседка Фекла зашла как бы между делом, но глаза ее блестели от любопытства.
— Говорят, Матвей к тебе ходил? — спросила она.
— Ведро приносил, — сухо ответила Евдокия.
— Ну-ну, ведро…
Когда Фекла ушла, стало ясно: разговоры только начинаются.
Матвей пришел снова. Помогал в огороде, носил воду, правил забор. Делал все спокойно, будто так и надо. Будто уже давно считал себя частью ее двора, ее жизни, ее забот.
— Ты бы матери помог, — сказала Евдокия.
— И ей помогу. А сейчас я хочу быть здесь.
Эти слова опять прозвучали просто, будто ничего особенного в них не было. Но для нее в них было слишком много.
Вечером к ней пришла Вера Павловна, мать Матвея.
Они сидели в горнице за столом, и разговор вышел тяжелый.
— Я вижу, что он к тебе потянулся, — сказала Вера. — Он молодой. Горячий. Ты должна быть мудрее.
Евдокия молчала.
— Люди засмеют, — продолжала та. — Он еще жизни не знает. А ты женщина взрослая, должна понимать.
— Я понимаю, — тихо ответила Евдокия. — Но я его не звала. И прогнать… не могу.
Вера посмотрела на нее долго, устало.
— Вот этого я и боялась.
Когда она ушла, Евдокия долго плакала. Потому что всё понимала. И потому что сердце впервые за двадцать лет не хотело слушать разум.
А утром Матвей пришел с ромашками.
Он стоял у крыльца смущенный, чуть неловкий, с букетом в руках, как мальчишка.
— Это вам, — сказал он.
Евдокия взяла цветы. От них пахло солнцем, травой и чем-то удивительно чистым.
— Матвей, зачем ты все это? — спросила она почти шепотом. — Неужели не понимаешь, чем это может кончиться?
Он подошел ближе и осторожно коснулся ее руки.
— Понимаю только одно: мне без вас уже плохо.
Она закрыла глаза. Все, что столько лет было словно под замком, треснуло и открылось.
— Я старше тебя, — сказала она. — Люди будут смеяться. Твоя мать страдает. Да и ты сам… сегодня одно, завтра другое.
— Нет, — твердо сказал он. — У меня не пройдет. Я не мальчишка. Я знаю, что чувствую.
Он говорил горячо, упрямо, по-мужски. И в этой прямоте было больше правды, чем во всех осторожных словах, которыми она пыталась заслониться.
— Я хочу быть рядом, — сказал он. — Хочу помогать тебе. Хочу, чтобы ты улыбалась. И если надо — пусть вся деревня говорит что хочет.
Евдокия заплакала. Но это были уже не те слезы, что от одиночества. В них было облегчение.
— Дурак ты, Матвей, — сказала она сквозь слезы.
— Твой, — ответил он.
И она не нашла, что возразить.
С того дня он стал приходить открыто. С цветами, с работой, с заботой. Чинил крышу, таскал дрова, правил калитку, а вечерами сидел с ней на крыльце и рассказывал обо всем на свете. Постепенно деревня перестала только шептаться и начала смотреть внимательнее.
Все видели: он не играет. Не забавляется. Не дурит. Он любит.
А она рядом с ним ожила. Появился румянец, в глазах зажегся свет, в походке — мягкая легкость. Даже те, кто сначала осуждал, невольно замечали: эта женщина снова стала счастливой.
Вера Павловна долго не могла смириться. Но однажды пришла вновь.
Села рядом с Евдокией на лавку и, не глядя на нее, сказала:
— Я вижу, что он с тобой живой. Настоящий. Наверное, не мне против судьбы идти.
Евдокия подняла на нее глаза, полные слез.
— Я его не обижу, — только и сказала она.
— Смотри, — ответила Вера. — Он у меня один.
С того вечера стало легче.
Через несколько дней Матвей принес ей зеркало в новой деревянной рамке.
— Чтобы ты видела себя такой, какой вижу тебя я, — сказал он.
Она посмотрела в чистое стекло и увидела не уставшую вдову, а женщину с живыми глазами и тихой счастливой улыбкой.
А потом он впервые поцеловал ее.
Легко, осторожно, словно спрашивал разрешения не словами, а сердцем.