Солнце над тихой бухтой

Солнце только поднималось из-за далекого мыса, осторожно окрашивая небо в мягкие утренние оттенки — розоватые у горизонта и прозрачные голубые выше. Трава у заборов была напитана росой, тяжелой и холодной, обещавшей жару к полудню. За деревней море еще дышало сонно, прикрытое густым белесым туманом, который лениво стелился над водой. Воздух пах солью, влажной землей и свежестью нового дня.

В доме Евдокии, стоявшем почти на краю поселка, первым загорелся свет. Она, как и всегда, поднялась еще до рассвета. За долгие годы жизнь приучила ее не залеживаться в постели и не ждать, пока день сам начнется.

Евдокия и сама была похожа на это утро — спокойная, сильная, чистая. Ей шел уже пятый десяток, но годы не сумели стереть ее красоту. Тяжелая черная коса, перекинутая через плечо, спускалась почти до пояса. Глаза — яркие, зеленые, с глубоким, ровным взглядом. Только легкие морщинки у глаз и какая-то молчаливая печаль выдавали пережитое.

Набросив на плечи платок, она вышла во двор. Хозяйство ждать не умело. В хлеву уже переступала копытами Зорька, услышав шаги хозяйки. Корова негромко замычала, будто здоровалась.

— Сейчас, сейчас, моя хорошая, — ласково сказала Евдокия своим низким теплым голосом.

Она вошла в прохладный полумрак, погладила корову по боку, привычно присела на скамеечку и принялась за работу. Молоко тонкими струями застучало о дно подойника — размеренно, звонко, по-домашнему. Эти звуки всегда успокаивали.

Как часто бывало в такие часы, мысли ее ушли далеко в прошлое. Прошло уже двадцать лет с того дня, когда в ее руках оказалась похоронка на Григория. Когда-то они были совсем молодыми, только начинали жить, строили планы, мечтали о детях, о доме, о длинной общей судьбе. Но война распорядилась иначе.

Долгое время она не верила. Каждый вечер выходила на дорогу и ждала. Казалось, вот сейчас покажется знакомая фигура, и все окажется ошибкой. Но годы шли. Надежда сначала жила в ней, потом утихла, а после превратилась просто в привычку молчать и быть одной.

На нее заглядывались. Сватались. Говорили: красивая, работящая, спокойная. Но она никого не подпускала. Сердце будто осталось в том страшном времени, рядом с Григорием, и больше никому там места не находилось.

Закончив с коровой, Евдокия отнесла молоко, покормила кур, проверила воду. Потом взяла пустые ведра, привычно накинула коромысло на плечо и пошла вниз, к морю. Тропинка петляла мимо огородов, подсолнухов и картофельной ботвы, по еще влажной земле.

И там, у воды, она его увидела.

Сначала — просто силуэт. Из моря выходил высокий парень, мокрый, по пояс обнаженный, широкоплечий. Вода стекала по его загорелой коже, волосы, темные и мокрые, падали на лоб. Он встряхнул головой, и Евдокия узнала его.

Матвей Соколов. Сын соседки Веры.

Недавно еще мальчишкой бегал по деревне, а теперь перед ней стоял молодой мужчина — сильный, крепкий, взрослый. Видно, вернулся после службы. На берегу лежали его тельняшка и армейские штаны.

Евдокия слишком долго смотрела. Она сама это почувствовала и поспешно отвела глаза. Щеки ее слегка вспыхнули. Она ускорила шаг, будто могла убежать от собственного смущения.

— Здравствуйте, Евдокия! — окликнул он.

Когда она подняла глаза, Матвей уже натянул штаны и улыбался ей — открыто, по-молодому.

— Здравствуй, Матвей. Вернулся, значит.

— Вернулся.

Она наполнила ведра, вода тяжело качнулась через край. Подцепила коромысло, расправила плечи и пошла обратно. Но не успела пройти и несколько шагов, как услышала сзади быстрые шаги.

— Подождите, — Матвей догнал ее. — Давайте помогу.

— Не нужно, я привыкла, — сказала она, стараясь говорить ровно.

— А мне нетрудно.

Не дожидаясь согласия, он легко снял с ее плеча коромысло. Их пальцы едва коснулись друг друга, и почему-то от этого короткого прикосновения у нее дрогнуло сердце.

Они пошли рядом. Матвей что-то рассказывал — про армию, про дорогу домой, про море, по которому скучал. Евдокия слушала и не слушала. В груди, там, где давно было тихо, вдруг что-то ожило — будто после долгой зимы под снегом зашевелилась земля.

У калитки он поставил ведра и улыбнулся:

— Если что понадобится — зовите.

— Спасибо, Матвей.

Он ушел, а она еще долго стояла у ворот, глядя на тропинку.

В этот день все валилось у нее из рук. Она то забывала, зачем вошла в сарай, то останавливалась посреди двора, то ловила себя на том, что просто смотрит в одну точку. А перед глазами снова и снова вставал он — мокрый, молодой, загорелый, с тем странным вниманием в глазах.

К вечеру она достала из сундука платье понаряднее. Потом рассердилась на себя, переоделась обратно. Потом снова переоделась.

— Совсем с ума сошла, — пробормотала она.

Но все же заплела косу аккуратнее и вплела ленту.

Когда солнце уже клонилось к закату, у калитки показался Матвей. В руке он нес второе ведро.

— Ваше имущество вернул, — сказал он с улыбкой. — Без ведра в хозяйстве беда.