Автобус сбавил скорость у старой деревенской развилки, выпустил нескольких пассажиров и вскоре исчез за поворотом, оставив после себя густое облако дорожной пыли. Вера поставила тяжёлую сумку на землю и медленно огляделась вокруг.
За прошедшие годы здесь будто почти ничего не изменилось. Вдоль реки по-прежнему тянулись невысокие деревенские дома, старые заборы всё так же кренились в разные стороны, а возле дороги буйно разрослись огромные лопухи. Только тополя стали заметно выше и теперь возвышались над крышами домов.
И ещё была тишина.
Совсем другая, не похожая на городскую.
Глубокая, почти ощутимая. В ней смешивались далёкий лай собак, шелест листьев и протяжное гудение ветра в проводах.
Эта тишина словно мгновенно окружила Веру.
— Мам, а куда мы теперь пойдём? — спросил Стёпка, потянув её за рукав.
Мальчику было всего три с половиной года. Невысокий, светловолосый, в немного великоватой выцветшей курточке. В руке он крепко держал пластмассовый грузовик с отломанным колёсиком.
Из всех игрушек сына именно этот грузовик Вера так и не смогла продать.
— К бабушке и дедушке, — негромко ответила она.
— Они добрые?
Вера промолчала.
Родительский дом стоял на небольшом холме.
Старый деревянный пятистенок с высокой крутой крышей и резными наличниками. Когда-то отец собственными руками вырезал на них узоры.
Вера до сих пор помнила, как маленькой сидела на ступеньках крыльца и часами наблюдала за его работой.
Отец был сосредоточенным, немногословным. Часто держал во рту травинку и мог целый день возиться с деревом.
Мастером Иван Кузьмич всегда был отличным.
Да и отцом когда-то тоже.
Вот только характер у него всю жизнь оставался тяжёлым и несгибаемым.
Вера дошла до калитки и остановилась.
Сердце билось так сильно, что ей казалось — этот стук слышен на соседнем дворе.
— Стёпка, подожди меня здесь немного, — попросила она сына. — Мама сейчас вернётся.
Старая калитка жалобно заскрипела.
Тропинку к крыльцу почти полностью затянула высокая трава. Наверное, мать снова плохо себя чувствовала, а отец никогда особенно не любил возиться с прополкой.
На деревянных ступенях лежал знакомый половичок. Настолько старый, что местами ткань уже протёрлась насквозь.
Вера поднялась на крыльцо и постучала.
Долго никто не отвечал.
Потом из глубины дома донеслись тяжёлые медленные шаги.
Щёлкнул замок.
Дверь открылась.
На пороге стоял отец.
Ивану Кузьмичу недавно исполнилось шестьдесят три.
Он всё ещё был широкоплечим и крепким, с большими рабочими ладонями. Только волосы почти полностью поседели и коротким ёжиком торчали на голове.
В памяти Веры он оставался другим.
Высоким, подтянутым, быстрым. Иногда даже неожиданно весёлым.
Теперь плечи будто опустились, а на лице отчётливо проступили годы.
Не изменились только глаза.
Серые.
Холодноватые.
Прищуренные.
Иван Кузьмич молча смотрел на дочь.
Прошла минута.
Может, две.
— Здравствуй, папа, — первой нарушила тишину Вера.
Отец не ответил.
— Я вернулась… Насовсем. Вместе с сыном. Его Стёпкой зовут. Ему три с половиной года. А мужа… мужа больше со мной нет. Мы теперь одни.
Голос предательски дрогнул.
Наступила такая тишина, что с соседнего двора отчётливо донёсся скрип старого колодезного ворота.
— Вот как, — наконец произнёс Иван Кузьмич. — Значит, вернулась.
Он тяжело посмотрел на дочь.
— Восемь лет назад ты отсюда уезжала. Помнишь? Кричала: «Не держите меня. Настоящая жизнь в городе. Там люди, там возможности, там будущее».
Он горько усмехнулся.
— Мы и не держали. Мать тогда все глаза выплакала, а я сказал: пусть едет. Так скажи мне теперь, Вера, за эти восемь лет ты хоть одно письмо прислала? Хоть раз сама позвонила? Хоть однажды спросила, живы мы здесь или давно умерли?
— Папа…
— Не перебивай.
Он резко поднял ладонь.
— Уехала — и будто вычеркнула нас из жизни. Ни звонка, ни весточки. Я матери говорил: «Хватит ждать. Нет у нас больше дочери». А она не верила. Каждый день дорогу высматривала. Всё надеялась, что однажды появишься.
Он замолчал.
— И так восемь лет.
— Пап, пожалуйста, выслушай…
— А теперь приехала, — продолжил он. — С маленьким ребёнком. Мужика рядом нет. И решила, наверное, что тут тебе сразу дверь откроют, всё забудут, простят и снова примут?
Иван Кузьмич тяжело вдохнул.
Потом медленно, отчётливо произнёс:
— Нет здесь больше твоего дома. Возвращайся туда, откуда приехала.
И дверь закрылась прямо перед лицом Веры.
Она так и осталась стоять на крыльце.
В ушах зашумело.
Казалось, внутри оборвалась последняя тонкая ниточка, за которую она цеплялась всю дорогу.
Стыд, боль, обида и отчаяние одновременно сдавили горло.
— Мам, что случилось?
Стёпка подбежал от калитки.
— Дедушка нас не пустил домой?
Вера медленно спустилась со ступеней.
Колени дрожали.
Ноги будто стали чужими.
— Пойдём отсюда, сынок, — тихо сказала она.