Он произнёс это весело. Даже подмигнул.
— Это не смешно.
— Да брось ты. Нервная стала какая-то.
Вот это его «нервная» потом преследовало меня месяцев восемь.
Я могла расплакаться из-за рекламы майонеза. Могла сорваться из-за ножа, оставленного в раковине. Потом извинялась. А потом снова злилась, потому что он принимал мои извинения с таким видом, будто царь милостиво принял дань.
— Ничего, — говорил он. — Я понимаю. Гормоны.
Но он ничего не понимал. Он просто использовал это слово как тряпку, которой удобно затыкать мне рот.
Если я просила его не смеяться — гормоны.
Если говорила, что мне тяжело — гормоны.
Если напоминала, что он уже третий месяц не полностью даёт деньги за коммуналку — тоже гормоны.
— Ты какая-то меркантильная стала, Лен, — сказал он однажды. — Раньше добрее была.
Я тогда стояла у плиты и жарила ему сырники. Субботним утром. Себе я уже давно ничего такого не готовила, потому что набрала семь килограммов и ненавидела своё отражение. Не просто не любила. Именно ненавидела. Живот стал чужой, мягкий. Лицо поплыло. Подбородок на фотографиях появлялся раньше меня. Почти все снимки за тот год я удалила.
— Виталий, ты живёшь у меня, — сказала я. — Ешь у меня, стираешь у меня, пользуешься водой и светом у меня. Я не прошу тебя меня содержать. Я прошу участвовать.
Он взял сырник руками, обжёгся и кинул его обратно на тарелку.
— Ну вот, началось.
И ушёл курить на балкон.
Самым больным были даже не деньги. Хотя и деньги тоже. Самым обидным было то, что рядом с ним я начала стыдиться быть живой. Стыдилась потеть, плакать, поправляться, забывать слова. Стыдилась стареть.
Я покупала ночные рубашки посвободнее. Красилась перед его приходом, даже если весь день лежала без сил. Прятала в ванной прокладки для недержания, потому что иногда при кашле случалось всякое. Никому не говори, ладно? Хотя что уж теперь. Мне пятьдесят шесть, не восемнадцать. Тело иногда ведёт себя как пьяный сосед: вроде рядом, вроде своё, но договориться с ним невозможно.
К врачу я ходила. Сдавала анализы. Мне назначали одно, потом другое. Что-то помогало, что-то нет. Ночами я читала форумы, пока Виталий храпел в зале под работающий телевизор. Женщины писали: «Держитесь, это пройдёт». А мне хотелось спросить: «За что держаться? За батарею?»
Однажды я попросила Виталия сходить со мной к врачу. Не в кабинет, конечно. Просто посидеть рядом, потому что я третью неделю почти не спала и боялась расплакаться прямо в регистратуре.
Он посмотрел на меня так, будто я предложила ему выступить в балете.
— Лен, ты серьёзно? У меня дела.
— Какие?
— Машину у Серёги посмотреть надо.
Машину у Серёги он смотрел до вечера. Вернулся довольный, с запахом пива и шашлыка.
— Ну что там твоя старческая жара? — спросил он, снимая ботинки.
Старческая жара.
После этого я будто начала отодвигаться от него внутри себя. Снаружи всё оставалось почти прежним. Я варила суп, стирала полотенца, спрашивала: «Чай будешь?» Но внутри уже собирала чемодан. Не его. Свой собственный, внутренний.
Последней каплей стала даже не та ночь с мокрой рубашкой. Перед ней был вечер у моей подруги Тани.
Таня пригласила нас на день рождения. Небольшой стол, шесть человек, салат с курицей, селёдка, пирог. Я весь день переживала, что снова накроет прилив. Взяла с собой запасную майку в пакете. Вот такая романтика.
Сначала всё было хорошо. Мы смеялись, вспоминали старые истории. Потом мне резко стало жарко. Вот как бывает: секунду назад сидишь человеком, а через мгновение превращаешься в печку. Я почувствовала, как пот побежал по виску. Таня заметила и быстро открыла форточку.
— Лен, тебе воды?
— Да, спасибо.
И тут Виталий, уже после второй рюмки, выдал:
— Да не волнуйтесь, девочки. Это у нас климат-контроль барахлит. То жара, то скандал.
Все засмеялись. Люди часто смеются, когда не понимают, как правильно отреагировать. А я сидела с этой водой и тоже улыбалась.
Потом он добавил:
— Я теперь с ней как с гранатой живу. Никогда не знаешь, когда рванёт.
Таня смеяться перестала. Посмотрела на меня. А я смотрела в тарелку, где лежал кусок пирога, и думала, что если сейчас встану, ноги могут не удержать.
Дома я сказала:
— Не говори так обо мне при людях.
Он снял рубашку и швырнул её на стул.
— Ой, Лен, да все свои. Что ты опять начинаешь?
— Мне было унизительно.
— Господи, какие мы ранимые.
— Виталий.
— Что Виталий? Ты сама себя накручиваешь. Раньше над тобой можно было пошутить.
Тогда я спросила:
— А раньше я тебе нравилась?
Он замолчал. Всего на пять секунд. Но эти пять секунд были честнее всех его прежних слов.
— Ну ты тоже изменилась, — сказал он потом. — И не только внешне. Характер тяжёлый стал.
Я кивнула. Очень спокойно. Ушла на кухню и начала мыть две чашки, хотя они и так были чистыми. Просто руки нужно было чем-то занять.
В ту ночь я не спала. Слушала, как он храпит в зале. В голове крутилась одна мысль: «А если дальше всё будет только так?»