Без трагедии, без музыки за кадром. Просто дальше он будет есть мой суп, пользоваться моим интернетом, смеяться над моими приливами и ждать, когда я снова стану удобной. А я уже не стану. Может, и не хочу.
Через два дня случилась та самая кухня в три часа ночи
После моих слов «собирай вещи» Виталий сначала пошёл в наступление.
Он смотрел на меня так, будто впервые увидел. Не женщину, которая гладит его рубашки, не Леночку с борщом, а хозяйку квартиры. И это ему явно не понравилось.
Собирался он шумно. Распахивал шкафы, хлопал дверцами, ругался себе под нос. Нашёл спортивные штаны под кроватью, две рубашки в шкафу, зарядку, документы, коробку с рыболовными крючками. Часть вещей действительно была его. Часть он пытался записать в свои.
— Это мой плед.
— Нет, Виталий. Это плед моей мамы.
— Да кому он нужен.
— Тебе, судя по всему.
Он швырнул плед на диван.
Потом сел на табурет и вдруг тихо сказал:
— Лен, ну ты чего? Ночь же. Давай утром поговорим.
И вот тут мне стало опасно. Потому что я знала этот голос. Он включал его, когда хотел, чтобы я смягчилась. Раньше я бы смягчилась. Поставила бы чай, сказала бы: «Ладно, пойдём спать». А утром он поцеловал бы меня в макушку, и всё покатилось бы дальше.
Я взяла пакет и стала складывать туда его носки.
— Мы уже поговорили.
— Ты сейчас больная. Ты не соображаешь.
Я замерла.
— Вот именно за это ты и уходишь.
Он хотел ответить, но промолчал. Наверное, даже он понял, что сказал лишнее.
Утром за ним приехал его друг Серёга на старой «Шкоде». Виталий вынес сумки. Я стояла в коридоре в халате, с опухшим лицом, без макияжа.
— Ключи, — сказала я.
Он полез в карман и бросил связку на тумбочку.
— Счастливо оставаться, Елена Петровна.
— И тебе не болеть.
Фраза глупая. Но другой у меня не нашлось.
Когда дверь закрылась, я не почувствовала свободы. Честно. Никаких фанфар и внутреннего салюта. Я почувствовала страх. Квартира вдруг стала огромной и слишком тихой. Даже холодильник гудел как-то укоризненно.
Я села прямо на пол в прихожей и заплакала.
Первые дни я ходила по квартире и всё время натыкалась на пустые места. Здесь стояли его тапки. Здесь лежала газета. Здесь он оставлял кружку с недопитым чаем. Я злилась на себя за то, что скучаю. Как можно скучать по человеку, который тебя унижал? Можно. Мозг вообще странная штука. Он помнит не только плохое. Особенно по вечерам он услужливо подсовывает хорошее.
Я вспоминала, как он чинил полку в ванной. Как принёс апельсины, когда я заболела. Как однажды зимой грел мои руки в своих ладонях на остановке. И сразу хотелось набрать его номер.
Таня спасла меня просто. Без мудрых лекций. Приехала с пакетом продуктов и сказала:
— Так. Сначала едим.
— Я не хочу.
— А я хочу. А одной есть невежливо.
Мы сидели на кухне и ели гречку с курицей. Я рассказывала ей всё. Про мокрые ночи, про «старческую жару», про деньги, про стыд, про то, что больше не узнаю себя в зеркале.
Таня слушала и не перебивала.
Потом было много мелкого и неприятного. Виталий писал сообщения. Сначала злые: «Ты разрушила нормальные отношения». Потом жалостливые: «Мне плохо без тебя». Потом деловые: «У тебя осталась моя отвёртка». Отвёртку я передала через Серёгу. Себя — нет.
Самое трудное началось позже, когда внешняя буря стихла, а я осталась наедине с собой.
Без Виталия стало ясно, что я сама к себе тоже относилась плохо. Я ругала своё тело за каждый сбой. Называла себя развалиной. Смотрела в зеркало и говорила себе такие вещи, которые никогда бы не сказала подруге.
Однажды ночью я снова проснулась мокрая. Села на кровати, сняла футболку и пошла в ванную. И вдруг поймала мысль: «Сейчас никто не скажет гадость». Никто не вздохнёт. Никто демонстративно не отвернётся.
Я включила свет и посмотрела на себя. Женщина в зеркале была измученной. Волосы торчали, лицо красное, живот на месте, грудь уже другая, шея тоже решила жить отдельной жизнью. Но это была я. Не поломка. Не повод для шуток. Не наказание для мужчины, которому хотелось лёгкости. Просто я.
Я помылась, переоделась, постелила сухую простыню. Потом пошла на кухню, выпила воды и съела кусок сыра прямо у открытого холодильника.
Постепенно я начала возвращать себе квартиру. Переставила кресло к окну. Выкинула его банку хрена, которая, кажется, стояла там ещё с прошлого века. Купила новое постельное бельё. Не потому что «новая жизнь», а потому что старое было затёртое и напоминало о поте, бессоннице и его спине, повернутой ко мне.
Я записалась к другому врачу. Уже не с мыслью: «Почините меня срочно, иначе меня бросят». А с другой: «Мне нужно жить. Помогите подобрать то, что мне подойдёт». Оказывается, это совершенно разные просьбы.
Начала гулять по вечерам. Сначала просто вокруг дома. Потом до парка. Я шла медленно, пыхтела и злилась на бодрых пенсионерок с палками. Они проносились мимо с лицами победительниц, а я думала: «Куда вы мчитесь, женщины? Там медали раздают?» Потом втянулась.