Четыре года я выслушивала насмешки 57-летнего сожителя про мой климакс. Но одна его фраза заставила меня выставить его за дверь
Я поняла, что прямо сейчас выгоню Виталия, в тот момент, когда он усмехнулся, увидев мою насквозь мокрую ночную рубашку.
Даже не зло. И от этого было хуже. Он лениво фыркнул, будто я снова придумала себе недуг, лишь бы испортить ему спокойный вечер.
— Лен, ты на себя посмотри, — бросил он, даже не отрывая взгляда от телефона. — Ходячая сауна. Может, тебя на балкон поставить?
Я стояла посреди кухни в три часа ночи. Волосы липли к шее, под грудью всё было влажное, спина мокрая, ладони ледяные. А внутри словно кто-то включил конфорку на максимум и ушёл.
И вдруг я совершенно ровно произнесла:
— Виталий, собирай вещи.
Он не сразу понял, что услышал.
— Что?
— Вещи собирай. Утром тебя здесь уже быть не должно.
Он поднял на меня глаза. Улыбка с лица почти сошла, но не до конца. Один уголок губ всё ещё подрагивал, будто он надеялся снова перевести всё в шутку.
— Ты совсем уже? Ночь вообще-то.
— Вот именно. Ночь. А я уже четвёртый год живу так, будто у меня дома квартирант, которому ещё и право голоса выдали.
Сказала — и сама испугалась. Не потому, что это было неправдой. А потому, что правда наконец прозвучала вслух. До этого она сидела внутри меня молча, как заноза, к которой уже привыкла.
Виталий жил у меня. Моя квартира, моя мебель, моя посуда.
Мы сошлись, когда мне было пятьдесят два. Ему — пятьдесят три. Познакомились на юбилее у соседки. Он принёс селёдку под шубой в пластиковом контейнере и весь вечер смешил женщин за столом. Тогда мне это понравилось. Я устала быть сильной, правильной, собранной Еленой Петровной, которая и счётчик сама заменит, и сантехника вызовет, и занавески повесит, и ещё всех вокруг успокоит.
Виталий казался лёгким человеком. Не давил, не учил жизни, не лез с советами. У него были тёплые ладони, аккуратная борода и привычка говорить: «Леночка, главное — не суетись». Я и не суетилась. Я просто влюбилась. Да, в пятьдесят два. Представляешь? Стояла перед зеркалом, красила ресницы и улыбалась самой себе, как школьница, которой подкинули записку.
Через полгода он перебрался ко мне. Сначала сказал, что у него ремонт. Потом — что хозяева продают квартиру. Потом — что «ну чего нам туда-сюда мотаться». Я согласилась. Мне даже было радостно. В квартире будто снова появилась жизнь. На вешалке повисла его куртка, в ванной появился станок, в холодильнике — банка хрена, который я терпеть не могла.
Первые два года всё было вполне нормально. Не как в кино, конечно. Мы спорили из-за пульта, хлеба, его носков возле дивана. Но рядом был человек, с которым можно выпить чай вечером. Было кому сказать: «Зайди за молоком по дороге». Было плечо рядом в кровати.
А потом со мной началось то, к чему я совсем не была готова
Сначала я решила, что просто переутомилась. Работа, дом, возраст. Потом месячные начали приходить как им вздумается. То два месяца тишина, то так, что я сидела на работе и боялась подняться со стула. Гинеколог спокойно сказала:
— Похоже на перименопаузу. Возраст.
Возраст.
Одно слово, а будто пощёчина. Я вышла из кабинета и купила себе пирожное. Глупое такое, с кремовой розочкой. Села на лавочку у метро, ела его пластиковой вилкой и плакала. Не в голос, нет. Тихо. Сидит женщина пятидесяти пяти лет, ест пирожное и ревёт. Картина маслом.
Тогда я сказала Виталию:
— Кажется, у меня начинается этот период. Ну… климакс.
Он скривился.
— Фу, Лен. Можно без подробностей? Я вообще-то ем.
Он действительно ел. Макароны с котлетой. И именно это «я ем» почему-то въелось в память сильнее всего.
Потом начались приливы. Сначала нечасто. Сижу, например, в бухгалтерии, проверяю накладные, и внезапно лицо будто вспыхивает. Не просто краснеет — именно горит. Шея, грудь, голова. Пот течёт так, словно я только что бежала за автобусом. Я стала носить в сумке маленькое полотенце. Не салфетки. Полотенце. Рядом с кошельком и помадой.
Девочки на работе делали вид, будто ничего не замечают. Однажды Света принесла мне веер.
— У моей мамы такое было, — тихо сказала она. — Немного помогает.
Я чуть её не расцеловала за этот веер. Смешной, с японскими журавлями, но я махала им так, будто была королевой государства, которое разваливается на глазах.
Дома было тяжелее. Дома не нужно было держать лицо, и я разваливалась. Могла зимой распахнуть окно, лечь под простыню, а через пять минут уже трястись от холода и натягивать одеяло до самого носа. Ночью я просыпалась мокрая. Меняла футболку. Иногда простыню. Иногда просто садилась на край кровати и смотрела в темноту.
Сначала Виталий бурчал:
— Закрой окно, я заболею.
Потом перебрался спать в зал.
— Ты всю ночь вертишься. Мне утром на работу.
Я стала рассеянной. Открывала холодильник и не могла вспомнить, зачем пришла. Убирала ключи в ящик с полотенцами.
— Ленка, мозги вместе с потом вытекли? — сказал как-то Виталий, увидев это.