Вера ушла из жизни в январе.
Она просто не проснулась однажды утром. Накануне вечером всё было как обычно. Немного уставшая, но в хорошем настроении, она смотрела телевизор и даже смеялась над какой-то незамысловатой шуткой. А утром Николай осторожно прикоснулся к её плечу и мгновенно понял, что произошло непоправимое. Плечо жены оказалось ледяным.
Медики добрались лишь спустя три часа. Машина скорой помощи с трудом пробиралась из районного центра по занесённым снегом дорогам. Молодой доктор в очках объяснял что-то о сердечном приступе, оторвавшемся тромбе и о том, что Вера, вероятнее всего, не испытывала мучений. Николай видел, как шевелятся губы врача, но почти ничего не воспринимал. Он не отрывал взгляда от лица супруги. Оно оставалось таким безмятежным, словно она крепко спала. Поверить в случившееся было невозможно. Совершенно невозможно.
Вере было всего сорок восемь. Николаю — пятьдесят.
В день похорон бушевала снежная буря. Вера лежала в гробу — маленькая, хрупкая, одетая в любимое платье синего цвета. Николай неподвижно стоял возле могилы, а метель забивала снег ему в глаза. Вокруг звучали прощальные речи, кто-то всхлипывал, кто-то рыдал навзрыд. Но сам он не проронил ни слезинки. Только смотрел на гроб и мысленно повторял: «Как же это получилось? Ведь мы только начали жить для себя. Дети уже взрослые, внуки появились. Собирались вместе на юг съездить. Ты ведь так мечтала увидеть море. Как же теперь?»
После кладбища собрались на поминальный обед. Родственники, соседи, приглушённые разговоры, звон посуды и стаканов. Николай забился в угол и почти не произносил ни слова. Ему подливали водку, и он послушно выпивал. Одну рюмку, затем вторую, следом третью. Спиртное обжигало горло, зато в душе неожиданно становилось немного тише. Невыносимая боль словно отдалялась. Притуплялась. На время исчезала.
Именно это ощущение он запомнил особенно отчётливо.
Уже на следующий день после похорон Николай напился до беспамятства. Совсем один. Он устроился на кухне и пил прямо из горлышка бутылки. Теперь ему хотелось не столько облегчить страдания, сколько перестать вообще что-либо ощущать. Провалиться в забытьё. Хоть ненадолго заполнить чем-нибудь страшную пустоту, поселившуюся внутри.
Так закончился один день. За ним последовал второй. Потом незаметно минула неделя.
А спустя месяц Николай практически перестал бывать трезвым.
Дом стремительно приходил в запустение. Николай больше не растапливал печку и засыпал прямо в одежде, укрывшись потрёпанным старым одеялом. Готовить перестал, перебивался едой, которую из жалости оставляли соседки. Борода отросла, одежда пропиталась грязью. Он почти не мылся и без особой необходимости даже не показывался за порогом.
В ход шло любое спиртное, которое удавалось раздобыть. Обычная водка, самодельный самогон, аптечная настойка боярышника. Однажды он добрался даже до технического спирта, случайно обнаруженного в сарае. После этого едва не погиб: двое суток не мог подняться, лежал без сил и боялся, что сердце вот-вот перестанет биться. Но оно продолжало работать. А Николай, едва оправившись, снова потянулся к бутылке.
Поначалу соседи искренне сочувствовали. Приносили продукты, пытались разговаривать, уговаривали взять себя в руки. Тётя Зина, жившая через дорогу, наведывалась почти ежедневно.
— Коля, остановись уже. Ну разве Вера хотела бы такого? Ты ведь собственными руками себя губишь.
Он ничего не отвечал. Смотрел то на стену, то под ноги, то куда-то сквозь собеседницу.
— Коля! — соседка тормошила его за плечо. — Ты вообще меня слышишь?
— Слышу, Зина. Иди домой. Иди.
Со временем даже самые отзывчивые люди устали. Ведь постоянно жалеть кого-то — тоже тяжёлое испытание. Сначала односельчане с сожалением замечали, как разрушается хозяйство Николая: покосились ставни, обвалился забор, крыша начала протекать. Потом перестали сокрушаться. А вскоре и вовсе привыкли проходить мимо, словно дом опустел и больше никому не принадлежал.
Дети приезжали к нему дважды. Сын Алексей появился примерно через год после смерти матери. Увидев отца, он буквально остолбенел. Перед ним находился человек, похожий на глубокого старика: заросший, грязный, с потухшими глазами и постоянно дрожащими пальцами. От одежды исходил тяжёлый запах перегара и давно немытого тела.
— Папа…
— Алёшка, это ты? — Николай пытался разглядеть гостя. — А я решил, что почту принесли.
— Пап, что же ты с собой сотворил?
— Да ничего. Живу помаленьку.
— Разве это можно назвать жизнью? Это же… — Алексей не сумел закончить фразу. — Поехали со мной в город. Я найду тебе больницу, хороших специалистов. Тебе обязательно помогут.
— Не нужна мне никакая помощь, — упрямо отмахнулся Николай. — Мне нужна Вера. А её больше нет. Слышишь? Нет её!
— Но мама никогда бы не захотела…
— Замолчи! — неожиданно закричал отец. — Не смей рассказывать мне, чего она хотела! Откуда тебе знать? Никто этого не знает! Мы тридцать лет вместе прожили! Тридцать, Алёша! Теперь её нет, и меня тоже словно нет! Всё кончилось!