Внук месяцами не произносил ни слова
Уже третью неделю Нина Васильевна давала Матвею в школу два бутерброда с колбасой. И третью неделю внук возвращался домой голодным.
Она поняла это не сразу. Сперва решила, что мальчик просто быстро растет и потому ест больше обычного. Потом заметила, как за ужином он незаметно прячет под стол котлету, завернутую в салфетку. Расспрашивать Нина Васильевна не стала. Матвей и без того отвечал ей только «да», «нет» или «не знаю». Еще один вопрос — и он опять до утра запирался у себя.
А эта комната еще летом была гостиной: там стоял сервант с посудой и висел ковер. Теперь в ней жил десятилетний мальчик, которого Нина Васильевна до этой осени видела всего несколько раз.
В конце августа Юлия привезла сына. Они вышли из маршрутки возле сельсовета. За плечами у Матвея висел рюкзак, у Юлии в руках были две сумки, а глаза покраснели от бессонной ночи.
— Мам, я ненадолго, — объясняла она на кухне, пока Матвей сидел на крыльце. — На год, может, на полтора. В Польше на складе платят хорошо, я уже договорилась. Здесь одна я его не вытяну. Ты же знаешь, как всё подорожало: одежда, зимняя обувь, занятия с репетитором по математике. Да и за квартиру платить нечем.
— Я не против, Юля. Пусть поживет у меня. Только он меня почти не знает.
— Еще узнает. Он хороший, мам. Просто неразговорчивый.
Отца Матвей почти не помнил. Когда мальчику было четыре, тот ушел из семьи и с тех пор ни разу даже не позвонил поздравить сына с днем рождения. Юлия о бывшем муже не рассказывала, а Матвей о нем не спрашивал. Они жили вдвоем, пока денег не стало не хватать: расходы росли быстрее, чем приходила зарплата.
На следующее утро Юлия уехала. Матвей проводил маму до остановки, постоял, глядя вслед автобусу, пока тот не скрылся за поворотом возле пруда, а потом вернулся домой. У него было такое лицо, что Нина Васильевна захотела обнять внука. Она даже протянула к нему руки. Но Матвей прошел мимо и закрылся в комнате.
Так прошел сентябрь. Нина Васильевна пекла пирожки с капустой, готовила тот самый суп с фрикадельками, который Юлия называла его любимым, и купила в райцентре новую куртку. Матвей благодарил, ел, носил обновку — и молчал.
— Ну как дела в школе? — спрашивала бабушка.
— Нормально.
— Уже с кем-нибудь подружился?
— Нет.
— А Оксана Петровна как? Добрая учительница? Я ее еще девочкой помню.
— Нормальная.
На этом разговоры заканчивались.
В тот день, когда всё изменилось, с утра шел октябрьский дождь — мелкий, промозглый, пробирающий даже сквозь теплую куртку. Матвей возвращался из школы короткой дорогой, через переулок, где почти никто уже не жил. Там стоял заброшенный дом Кравченко: окна заколочены, забор зарос крапивой, крыша над верандой осела.
Из-под веранды донесся лай. Не сердитый, а хриплый и растерянный.
Матвей остановился. В щели между мокрыми досками блеснули два глаза, а следом появилась морда — серая, с рыжими отметинами и спутанной шерстью. Колтуны свисали клочьями, к боку прилип репей. Пес был крупным, но таким исхудавшим, что под мокрой шерстью проступали ребра.
— Ты чей? — негромко спросил Матвей.
Пес не ответил. Он только принюхался и осторожно махнул хвостом, будто хотел узнать, можно ли доверять незнакомцу.
Матвей снял рюкзак, прямо под дождем расстегнул его и достал бутерброд. Пес проглотил его за два укуса — вместе с бумажной салфеткой. Второй бутерброд исчез еще быстрее.
— Ну и лохматый же ты, — сказал Матвей.
Так у пса появилось имя — Лохматый.
С тех пор Матвей всегда возвращался домой через переулок. Сперва просто отдавал псу бутерброды. Потом стал приносить котлеты, суповые кости и хлеб. В субботу он выменял у одноклассника Захара пакет сухого корма на свою гелевую ручку с подсветкой. Захар долго не мог понять, зачем городскому мальчику собачья еда, но в конце концов согласился на обмен.
Под верандой Матвей обустроил псу лежанку. В сарае у бабушки нашлась мешковина, которую она берегла для картошки. Мальчик расстелил ее в сухом уголке за старой бочкой. В зарослях он отыскал пластиковый таз, чтобы в нем собиралась дождевая вода.
Лохматый узнавал Матвея еще издалека. Услышав его шаги, выбегал на тропинку и припадал на заднюю лапу. Видимо, когда-то он ее повредил и теперь старался беречь. Матвей садился на ступеньку у веранды. Пес устраивался рядом, клал голову ему на колени, и они сидели так часами — иногда до самого вечера.
Мальчик распутывал пальцами колтуны, вытаскивал репьи и рассказывал о себе.
Лохматый слушал внимательнее любого человека.
В ноябре Нина Васильевна начала тревожиться. Уроки заканчивались в половине второго, а Матвей приходил домой только к пяти, а иногда и к шести. Брюки были забрызганы грязью, пальцы холодные, от куртки тянуло псиной.
— Где ты был?
— Гулял.
— Где именно? Уже темно и холодно.
— Просто гулял.
Бабушка звонила Юлии. Та вздыхала в трубку, обещала поговорить с сыном, а потом действительно звонила ему. Матвей отвечал маме так же, как бабушке: