— Я никогда не была тихой заводью, — с хрипловатой усмешкой говорит Лариса, стряхивая пепел в тяжёлую хрустальную пепельницу. — Я всегда была горной рекой: с порогами, камнями и ледяной водой. Попробуй такую удержать…
Она смотрит на нас своими пронзительными, немного раскосыми глазами. В них нет и следа той расслабленной телевизионной манеры, к которой привыкли миллионы зрителей. Перед нами сидит уставшая, предельно честная женщина, которая заплатила за каждую радость в своей жизни самой дорогой валютой — нервами и слезами.
Вы помните её Ларису Огудалову? Белое кисейное платье, лебединая шея и бездонная тоска во взгляде. Нежная покорная девушка, которую богатый купец должен был получить в качестве награды.
Но настоящая Лариса Гузеева, приехавшая в Ленинград в конце семидесятых, была полной противоположностью этой литературной героине. Дерзкая, острая на язык, с короткой стрижкой, шокировавшей приёмную комиссию ЛГИТМиКа, и неизменной сигаретой в зубах. Она не ждала, когда её выберут. Она выбирала сама — и ломала тех, кто пытался сломать её.
Записки в школьном туалете: первая пощёчина от судьбы
Всё началось ещё в оренбургской школе — с мокрого мела на доске и голубых глаз одноклассника Юры. Лариса, угловатая девочка из деревни, была безнадёжно в него влюблена. Она писала ему нелепые, отчаянные записки, прятала их в парте, а по ночам вела дневник, аккуратно выводя каллиграфическим почерком: «Он посмотрел на Светку. Он любит Светку».
— Я была похожа на собаку, которая приносит хозяину палку, а он бьёт её по носу, — вспоминала она спустя сорок лет. — Я подсовывала ему признания, а он демонстративно рвал их у меня на глазах.
Последнее слово оставил за собой сам Юра. Прямо у школьной доски, на глазах у всего класса и той самой Светки, он сказал Ларисе, что она навязчивая и некрасивая. Она проглотила ком в горле, улыбнулась и пошла на урок. Но именно в тот день внутри неё будто захлопнулась тяжёлая дверь.
Через тридцать лет они встретились в Бузулуке. Юра стоял возле пивного ларька — помятый, с сизым носом и курткой с оборванным рукавом. Он сразу узнал Ларису, бросился к ней и едва не упал.
— Ларис, это ты? Какая же ты… Господи! Если бы я тогда женился на тебе, сейчас жил бы человеком в Петербурге!
Гузеева посмотрела на его лоснящиеся брюки, дешёвую папиросу и жалкую надежду в глазах. Впервые ей стало не больно, а противно. Она молча развернулась и ушла. С того дня Лариса дала себе обещание: больше никогда не стучаться в двери, которые уже давно закрыты.
Пигмалион и Галатея: как Курёхин пытался переделать её под себя
Ленинградский «Сайгон», запах дешёвого кофе и атмосфера рок-свободы. Здесь, среди богемы, где цитировали Бродского и спорили о музыке «Аквариума», Лариса чувствовала себя случайной гостьей. Она была слишком яркой и слишком живой для этих бледных интеллектуалов.
Сергей Курёхин, гениальный авангардист, заметил её практически сразу. Он был старше, невероятно талантлив и решил слепить из провинциальной девушки собственное произведение искусства.
— Ты говоришь «куфня» вместо «кухня», Лариса. Для музы это позор, — кривил он тонкие губы. — Я научу тебя читать. Я сделаю из тебя человека.
Он заставлял её читать Кафку и Джойса, высмеивал одежду и пытался подавить её природную энергию своим ледяным интеллектом.
— Ты не понимаешь! — однажды ночью кричала она, размазывая тушь по щекам. — Ты любишь не меня. Тебе нужен собственный эксперимент! Твоя Галатея!
Курёхин только усмехнулся и поправил очки. Тогда Лариса сделала то, чего он никак не ожидал. Пока Сергей спал, она собрала вещи и ушла в ледяную петербургскую ночь, громко хлопнув дверью его мастерской. В тот момент она выбрала себя, а не его гениальность.
Сергей Шакуров
Сергей Шакуров стал для Ларисы Гузеевой не просто очередным романтическим увлечением. Он оказался проводником в большой кинематограф и своеобразной крепкой стеной, за которой можно было спрятаться. Он был старше Ларисы на семнадцать лет — уже состоявшийся, опытный и жёсткий мужчина с тяжёлым взглядом. Рядом с ним молодая студентка ЛГИТМиКа чувствовала одновременно и защиту, и давление его авторитета.
В их отношениях не было лёгкости юношеского романа. Шакуров дал ей то, чего раньше у неё не было, — ощущение безопасности. Но вместе с этим он был ревнивым, властным и очень требовательным.
Он мог позвонить среди ночи, чтобы узнать, где она находится, или устроить сцену, если Лариса задерживалась на студенческих встречах. Для дерзкой и свободолюбивой Гузеевой, только недавно вырвавшейся из-под влияния Курёхина, такая забота поначалу казалась спасением. Сергей учил её жизни, требовал порядка и пытался сгладить её провинциальные привычки.
Однако Лариса, привыкшая дышать полной грудью, постепенно начала задыхаться в этой опеке. Она была благодарна Шакурову за роль Паратова и за возможность войти в профессию, но оставаться просто «женщиной Шакурова» не хотела. Их расставание прошло без громких публичных конфликтов. Это было тяжёлое и тихое понимание того, что они принадлежат разным мирам.