Григорий Матвеевич жил почти у самой границы деревни. Не потому, что ненавидел людей или сознательно избегал соседей, — просто судьба распорядилась именно так. Его дом находился за последними дворами, возле леса, на небольшом пригорке, откуда деревня просматривалась почти целиком. Добротную бревенчатую избу мужчина построил своими руками ещё три десятилетия назад. С тех пор здесь он и проводил свои дни — один.
В деревне Григория Матвеевича давно считали бирюком. Не злым и не опасным, а просто слишком молчаливым и нелюдимым. На посиделках его никто не видел, в магазин он выбирался примерно раз в неделю, покупал хлеб, крупу, молоко, спички и без лишних разговоров возвращался домой. Праздников почти не отмечал, гостей не звал. Правда, если кто-то приходил к нему за помощью, отказа обычно не слышал. Григорий Матвеевич мог починить ступеньки, поправить калитку, наточить пилу, подковать лошадь или привести в порядок сломанный шкаф. Руки у него и правда были мастерские. А вот разговаривать мужчина не любил. Отвечал коротко, несколькими словами, и почти никогда сам не начинал беседу.
Женщины у колодца регулярно обсуждали, почему он сделался таким замкнутым. Одни шептались, что когда-то мужчину контузило на войне. Другие уверяли, будто много лет назад от него ушла жена. Третьи заявляли, что у Григория Матвеевича просто что-то не в порядке с головой. Сам же он не обращал внимания на эти разговоры и продолжал жить привычной жизнью. Вставал ещё до рассвета, около пяти утра, растапливал печь, пил крепкий чай с сухарями и принимался за работу. Летом и осенью часто уходил в лес, а зимой большую часть дня проводил в мастерской. Делал столы, табуреты, полки, небольшие шкафы. На дереве вырезал такие тонкие узоры, что люди из районного центра специально спрашивали его изделия. Раз в месяц приезжал перекупщик, забирал готовую мебель и увозил её на продажу. На эти деньги Григорий Матвеевич и жил.
К тому времени ему исполнилось шестьдесят два года. Семьи у него не было. Ни жены, ни детей. Мать умерла много лет назад, отец ушёл из жизни ещё раньше. Когда-то был младший брат, но тот сильно пил и однажды зимой замёрз возле реки. После этого Григорий Матвеевич остался совершенно один. В долгие зимние вечера он иногда сидел возле окна, слушал, как ветер гудит в трубе, а поленья потрескивают в печи, и смотрел на медленно падающий снег. Тишина в доме была такой плотной, что временами начинало звенеть в ушах. Но даже к этому мужчина привык. Когда что-то продолжается годами, человек постепенно перестаёт замечать даже одиночество.
Всё переменилось одной апрельской поездкой.
В тот день Григорий Матвеевич отправился в районный центр. Нужно было передать перекупщику несколько готовых шкафов и заодно заглянуть в больницу. Последние недели его мучила спина, по ночам боль не давала нормально спать. В больничном коридоре было тесно и душно. Очередь почти не двигалась, вокруг сидели женщины, старики и дети. Григорий Матвеевич устроился на жёстком стуле у стены и приготовился ждать.
Рядом сидела женщина средних лет. Позже он узнал, что она работает в службе опеки. Она разговаривала по телефону и, не замечая его внимания, подробно рассказывала собеседнику о девочке.
— Ей девять лет, — тихо говорила женщина. — После пожара она перестала разговаривать. Родители погибли. Уже почти два года живёт в детском доме, и никто не хочет её забирать. Родственников нет. Учится хорошо, всё понимает, но не говорит вообще. Ни слова. Даже плачет почти беззвучно. Ходит как тень.
Григорий Матвеевич сидел неподвижно, но каждое слово словно оставалось внутри него. Он и сам не понимал, почему рассказ о незнакомом ребёнке так сильно зацепил его. Вечером, вернувшись домой, мужчина долго не мог заснуть. Лежал, смотрел в потолок и снова вспоминал девочку, которая где-то живёт среди чужих людей и всё время молчит. Совсем одна. Почти так же, как он. Только ему шестьдесят два года, а ей — девять.
Утром Григорий Матвеевич снова собрался в районный центр.
Он нашёл отдел опеки и долго стоял в коридоре перед нужным кабинетом, не решаясь постучать. Несколько раз собирался уйти, потом вдруг махнул рукой, зачем-то перекрестился, хотя никогда не считал себя особенно верующим, и вошёл.
Женщина, которую он видел накануне в больнице, подняла голову и удивлённо посмотрела на посетителя. Перед ней стоял высокий, угрюмый мужчина в потёртой рубахе и старых кирзовых сапогах. Меньше всего он походил на человека, который пришёл оформлять ребёнка.
— Я насчёт девочки, — негромко произнёс Григорий Матвеевич. — Той, которая после пожара не говорит. Хочу её удочерить.
Сотрудница опеки несколько секунд молчала.
— Вы хорошо понимаете, что говорите? — наконец осторожно спросила она. — Ребёнок — это огромная ответственность. Это не вещь и не мебель, которую можно починить. А у этой девочки серьёзная психологическая травма. Она совсем не разговаривает. С ней будет непросто.
— Понимаю, — ответил он.
— Вы уверены, что справитесь?