После смерти папы моя мама, Вера Николаевна, осталась совсем одна в нашем старом доме в тихом Суздале. Ей уже было семьдесят восемь, однако она по-прежнему самостоятельно ходила в церковь, покупала продукты и почти никогда не жаловалась на здоровье или одиночество. Но однажды у неё появилась новая соседка — Лидия Павловна. С тех пор каждый вечер ровно в восемь часов она стучала в мамину дверь, приносила один и тот же домашний салат и неизменно повторяла с ласковой улыбкой:
— Одной ужинать нельзя.
Поначалу я даже обрадовалась. Мне казалось, что рядом с мамой наконец появился человек, который сможет иногда составить ей компанию и присмотреть за ней.
Но спустя несколько недель мама стала меняться.
Она путала дни недели, забывала, о чём мы говорили накануне, несколько раз задавала мне один и тот же вопрос, а во время вечерних звонков могла неожиданно уснуть посреди разговора.
Однажды я решила приехать к ней без предупреждения.
И именно тогда впервые заметила странную деталь.
Когда я вошла на кухню, Лидия Павловна стояла рядом со столом. Возле салатницы находился маленький пузырёк из тёмного стекла.
Увидев меня, соседка быстро схватила его и спрятала в карман.
— А это что? — спросила я.
Она на мгновение растерялась, а потом улыбнулась.
— Да ничего особенного. Обыкновенные капли.
На следующее утро мама неожиданно заперла входную дверь на оба замка.
Затем спрятала телефон под подушку, словно боялась, что кто-то может его увидеть, и жестом позвала меня ближе.
Руки у неё дрожали.
— Если она завтра снова придёт, ничего не ешь, — прошептала мама так тихо, что я едва разобрала слова. — И сразу вызывай полицию. Я только сегодня вспомнила, кто она такая на самом деле.
Я почувствовала, как внутри всё похолодело.
Мама крепче сжала мою руку.
— И вспомнила, почему двадцать семь лет назад она поклялась уничтожить нашу семью…
Я замерла.
По её лицу было видно: сейчас лучше не задавать вопросов.
В глазах матери стояла такая мольба, что я просто кивнула и обхватила её ладонь обеими руками.
Пальцы у неё мелко дрожали.
Той ночью я практически не сомкнула глаз.
Сидела на кухне, смотрела в чёрное окно и пыталась вспомнить события двадцатисемилетней давности.
Мне тогда было всего пять лет.
В памяти остались лишь отдельные картинки.
Громкие голоса.
Хлопнувшая входная дверь.
Отец, который потом долго сидел в своём кабинете в полной темноте.
И ещё женское лицо за окном.
Заплаканное.
Злое.
Почти искажённое ненавистью.
Потом оно исчезло.
Много лет я считала это детским сном.
На следующий день ровно в восемь утра в дверь постучали.
Три коротких удара.
Два длинных.
Именно так Лидия Павловна стучала всегда.
Я подошла к двери и посмотрела в глазок.
Она стояла на площадке, прижимая к груди большую салатницу, накрытую полотенцем.
И улыбалась.
Я открыла.
— Доброе утро, Верочка! — певуче произнесла она и тут же прошла в прихожую так уверенно, будто пришла не в гости, а к себе домой. — Сегодня принесла вам другой салат. С грибочками. Вы ведь любите грибы?
Мама стояла в дверях спальни.
Белая как полотно.
И молча смотрела на соседку.
Я шагнула вперёд.
— Лидия Павловна, мама сегодня плохо себя чувствует. Врач назначил ей специальное питание. Поэтому салат мы есть не будем.
Улыбка на лице женщины на секунду исчезла, но почти сразу появилась вновь.
Она поставила салатницу на стол.
И тут я увидела, как её правая рука автоматически потянулась к карману халата.
Туда, где вчера скрылась тёмная бутылочка.
— Ну зачем же так, деточка? — ласково заговорила она. — Я ведь от чистого сердца. С любовью готовила. Одной кушать нельзя, а вдвоём всегда веселее. Верочка, вы же помните, о чём мы договорились в прошлый вторник? Я обещала приносить вам еду, пока вы окончательно не поправитесь.
— Ничего мы не обсуждали, — неожиданно твёрдо сказала мама.
Она вышла из комнаты, держа телефон в руке.
— Я вообще почти ничего не помню, Лида. Ни прошлого вторника, ни того момента, когда ты якобы стала нашей соседкой. Потому что ты сюда не переезжала. Ты просто однажды начала приходить.
Лицо Лидии Павловны изменилось.
Оно вдруг стало совершенно белым.
Она посмотрела сначала на маму, потом на меня.
И в её взгляде промелькнуло что-то такое, от чего у меня внутри всё сжалось.
Что-то знакомое.
Что-то хищное.
— Зачем ты врёшь, Вера? — спросила она.
Её голос стал совсем другим.
Низким.
Холодным.
От прежней заботливой интонации не осталось ничего.
— Почему ты изображаешь, будто ничего не помнишь? Ты ведь всё помнишь. Помнишь, как он бросил меня ради тебя? Помнишь, как я стояла под дождём возле вашего дома, а ты смотрела на меня из окна? Ты даже не позволила мне проститься с ним.
Мама не ответила.
Лидия Павловна продолжала, и с каждым словом её лицо становилось всё страшнее.
— Ты забрала у меня жизнь, Вера. Всё, что у меня было. А теперь я забираю твою память. Медленно. По кусочку. День за днём.
За спиной я уже держала телефон.
И нажала кнопку вызова.
Полиция приехала примерно через семь минут.
Суздаль маленький город, здесь почти всё находится рядом.
Когда в прихожую вошли двое полицейских, Лидия Павловна уже не улыбалась.
Она стояла возле кухонного стола и держала обе ладони на салатнице.
В её взгляде появилась такая безысходная тоска, что на секунду мне даже показалось, будто она сейчас расплачется.
Но вместо этого женщина спокойно сунула руку в карман.
Достала тот самый пузырёк.
И протянула одному из полицейских.
— Там сильное успокоительное, — произнесла она почти будничным голосом. — Я добавляла его в еду каждый вечер. Ещё через месяц она бы забыла собственное имя. Потом перестала бы помнить, что у неё есть дочь. А затем однажды просто уснула бы и больше не проснулась.
Она перевела взгляд на маму.
— Так же, как он. Как её муж.
В комнате стало настолько тихо, что я услышала мамин выдох.
Долгий.
Тяжёлый.
Словно всё это время она вообще не могла нормально дышать.
Лидию Павловну увели.
Уже возле двери она обернулась.
И тихо произнесла:
— Я ведь предупреждала тебя, Вера. Ещё двадцать семь лет назад. Просто ты решила, что я шучу.
Дверь закрылась.
Мы остались вдвоём.
Мама медленно опустилась на табуретку и обхватила себя руками.
А потом заплакала.
Я много лет не видела её слёз.
Она плакала беззвучно.
Крупные слезинки скатывались по морщинам и падали на старый кухонный фартук.
— Она была его невестой, — прошептала мама. — До меня.
Я села рядом.
— Когда мы с твоим отцом поженились, она сказала, что когда-нибудь уничтожит наш дом. Я тогда решила, что это просто слова обиженной женщины. Думала, со временем она забудет.
Мама закрыла лицо ладонями.
— А она не забыла. Она ждала. Двадцать семь лет ждала, пока он умрёт. А потом пришла за мной.
Я обняла маму.
И почти не отпускала её до вечера.
Когда начало темнеть, я отправилась в отделение полиции, чтобы официально написать заявление.
Дежурный сказал, что Лидию Павловну уже допросили.
Она призналась.
Во всём.
Но затем добавил то, чего я никак не могла ожидать.
Оказалось, что смерть моего отца решили проверить ещё раз.
И предварительные результаты показали: в его организме были обнаружены те же вещества, что нашли в еде, которую Лидия приносила маме.
Мы всегда считали, что папа умер от инсульта.
Тогда никто ничего другого не искал.
В ту ночь мы с мамой долго сидели на кухне.
Пили чай.
И впервые за последние недели она ни разу не спросила, когда я приехала.
Не забыла, что я сижу перед ней.
Помнила, что утром мне нужно уехать.
И помнила, что мы договорились каждый вечер разговаривать по телефону.
Чтобы не забыть, мама достала блокнот и большими буквами записала наш новый распорядок.
Уже перед сном я всё-таки спросила:
— Мам, а почему ты вспомнила именно сейчас?
Она долго молчала.
За окном медленно падал снег.
Белые хлопья кружились над суздальскими крышами и церковными куполами.
— Вчера за ужином она сказала мне одну фразу, — наконец произнесла мама. — Сказала: «Как хорошо, Верочка, что ты скоро никому не сможешь рассказать наши секреты. Ты ведь почти ничего не помнишь».
Мама посмотрела на меня.
— И в этот момент будто что-то щёлкнуло. Я увидела её такой, какой она была тогда. У нашего дома. Под дождём.
Она закрыла глаза.
— И вспомнила, как она кричала мне: «Я ещё вернусь».
Мама тяжело вздохнула.
— А я ей не поверила.
Весной мы перевезли маму ко мне в Москву.
Суздальский дом решили продать.
Перед самым отъездом я зачем-то зашла в квартиру, где жила Лидия Павловна.
Там уже было пусто.
На подоконниках лежал толстый слой пыли.
На кухонном столе стояла забытая салатница.
Та самая.
Сверху её накрывало старое полотенце.
Не знаю почему, но я подошла и подняла его.
Внутри лежал вырванный из клетчатой тетради лист.
На нём было написано всего одно предложение:
«Одной есть нельзя. Особенно если ты останешься одна навсегда».
Я не стала показывать записку маме.
Просто бросила её в печь и смотрела, пока бумага не превратилась в пепел.
Иногда по ночам мне до сих пор чудится стук в дверь.
Три коротких удара.
Два длинных.
В такие моменты я никогда не открываю.
Просто иду на кухню.
Сажусь за стол.
И слушаю тишину.
Иногда захожу к маме и смотрю, как она спит.
Сейчас ей уже восемьдесят.
Она снова прекрасно помнит наши разговоры.
Помнит дни.
Помнит имена.
Помнит каждое важное слово.
А я всё равно каждый вечер говорю ей одно и то же:
— Мам, я здесь. Я люблю тебя. И никому больше не позволю заставить тебя забыть.