Веру Журавлёву в деревне считали одной из тех женщин, которых сама судьба одарила с особой щедростью. Высокая, стройная, с тяжёлой русой косой, спускавшейся почти до пояса. Зелёные глаза казались глубокими и живыми, в них постоянно мерцал весёлый огонёк. Кожа — свежая, румяная, гладкая, словно дорогой фарфор. Когда Вера проходила по улице, мужчины невольно поворачивали головы, а женщины провожали её завистливыми взглядами. Сама же она двигалась так легко и быстро, будто едва касалась ногами земли. Здоровье у неё было богатырское: за всю жизнь ни одной серьёзной простуды, ни одного долгого больничного. Двоих детей родила — и уже через неделю снова хлопотала по хозяйству, словно ничего особенного и не произошло.
Её супруг Николай обожал жену. Иногда вечером они устраивались рядом на крыльце, и он, глядя на неё, удивлённо качал головой:
— Вер, за какие такие заслуги мне досталась такая женщина?
Она смеялась:
— Я тебе не досталась, Коля. Это я сама тебя выбрала.
Так всё и было. На деревенских танцах, когда Вере только исполнилось восемнадцать, именно она первой подошла к скромному Николаю. Он тогда стеснялся даже заговорить, а она просто взяла его за руку. С того вечера они почти не расставались.
Дом Журавлёвых считался добротным. Построили его ещё родители Николая, но хозяева следили за каждым уголком. Перед окнами цвели яркие георгины, во дворе стояла крепкая баня, а на огороде всегда царил идеальный порядок. Дети — Саша и Маша, брат с сестрой, одному девять лет, другой восемь. Обычная хорошая семья. Дружная. Надёжная. По-настоящему счастливая.
Прямо через дорогу жила Зинаида. О ней в деревне обычно говорили: жизнь у женщины не сложилась. И с этим трудно было спорить. Невысокая, вечно сгорбленная, с землистым лицом и крупными порами. Волосы тонкие, бесцветные, постоянно собраны в неопрятный пучок. Фигура угловатая — ни груди, ни талии, одна худоба, скрытая под растянутыми бесформенными кофтами. Зинаида почти всегда чем-нибудь болела: то суставы ломило, то давление подскакивало, то сердце внезапно начинало колоть. Муж давно от неё ушёл, детей Бог не дал. Жила она одна в перекошенной избушке за облупившимся забором. Соседки её жалели:
— Бедная Зина, совсем ей в жизни не везёт.
Кто молока принесёт, кто буханку хлеба. Она принимала помощь молча, почти никогда не благодарила, только бросала исподлобья тяжёлые взгляды. Иногда в её глазах появлялось что-то недоброе, но окружающие не придавали этому значения.
И напрасно.
Зинаида завидовала Вере.
Не обычной человеческой завистью, когда немного кольнуло сердце и прошло. Её зависть была густой, злой, почти ненавистью. Каждый день она наблюдала из окна за соседкой — красивой, здоровой, любимой — и чувствовала, как внутри всё стягивается в болезненный узел. Почему одной женщине судьба отдала всё, а другой не оставила ничего? Почему в волосах Веры переливается солнце, а на Зинаиду никто даже случайно не смотрит? Почему Николай обнимает жену у всех на виду, а саму Зинаиду сторонится даже вечно пьяный тракторист? Разве это справедливо?
Однажды она решила, что больше мириться с такой жизнью не станет.
Далеко за деревней, возле заброшенного речного русла, стояла одинокая землянка. Жила там женщина, о которой ходили пугающие слухи. Звали её Марьей Тёмной. Старухой она ещё не была — едва перевалило за пятьдесят, но волосы давно побелели, словно снег. Вместе с ней жили несколько собак и коз. Деревенские обходили это место стороной и без крайней нужды не приближались. Поговаривали, что Марья знает тайны, которых простому человеку знать не следует. Может исцелить тяжёлую болезнь, а может погубить. Смотря с какой просьбой к ней придут.
Именно к Марье Тёмной и отправилась Зинаида в промозглый ноябрьский день. До лесного дома было около пяти километров. Ветви били её по щекам, сапоги утопали в мокрой земле, холодный ветер пробирался под одежду. Но Зинаида продолжала идти — упрямо, тяжело, со злостью.
Марья встретила её прямо у входа в низкую землянку. Долго смотрела в лицо гостье и, казалось, сразу поняла причину визита.
— Зачем явилась?
— Хочу забрать у соседки красоту, — выдохнула Зинаида. — У Веры Журавлёвой. Её здоровье, силу, лёгкость. Всё хочу забрать. Чтобы у неё ничего не осталось, а мне всё перешло.
Марья долго не отвечала. Затем медленно произнесла:
— Чужое отнимать — страшный грех. За такое придётся расплачиваться. Может, не сразу, но расплата обязательно найдёт.
— Пусть находит, — упрямо сказала Зинаида. — Я всё равно согласна.
— И платить будешь не монетами. Плата будет другой. Ты готова отдать то, что потребуют?
— Готова. Забирай что угодно.
Марья кивнула. Открыла старый сундук и достала оттуда чёрную свечу, иглу и клочок красной материи. Потом приказала Зинаиде протянуть ладонь. Остриё иглы прокололо палец, и на коже выступила алая капля. Марья стряхнула кровь на ткань.
— А кровь Веры? — спросила Зинаида.