Алексея раздражало всё. Раздражало, когда мать звала его Алёшей — этим мягким домашним именем, которое, как ему казалось, мгновенно уничтожало весь его авторитет.
— Алёша, съешь супчик!
Раздражало, когда отец садился напротив и смотрел на него не с гневом, не с упрёком, а с какой-то почти собачьей преданностью. Раздражали психологи с их удобными креслами, приглушёнными голосами и вечным вопросом: «Алексей, что вы сейчас чувствуете?»
Он чувствовал пустоту. Гулкую, чистую, почти приятную пустоту в голове.
В четырнадцать лет Лекс — это короткое, злое прозвище он придумал себе сам, как удар кулаком — впервые оказался в полиции. Разбитая витрина табачного киоска и пачка дешёвых сигарет. Мать тогда хваталась за сердце, отец всю дорогу из отделения не произнёс ни слова, только так сжимал руль, что костяшки пальцев побелели.
Потом были новые приводы. Кражи из магазинов, драка в тёмном дворе, после которой парня с соседней улицы увезли на скорой с разбитой головой. Лекс помнил не саму драку, а только момент, когда бил, и внутри него наконец становилось спокойно. Будто наступала долгожданная тишина.
Родители водили его по психологам, возили даже к какому-то неврологу, где над головой гудел странный аппарат. Мать — школьная учительница биологии — была уверена, что про подростков знает почти всё.
— Это переходный возраст, — повторяла она. — Перерастёт.
Не перерос. К двадцати годам у Лекса уже был условный срок, татуировка скорпиона на шее и репутация человека, к которому лучше не подходить без крайней необходимости. Он снимал комнату на окраине, перебивался случайными заработками — грузчиком, курьером, а иногда и чем-то куда более мутным. Родителям звонил примерно раз в месяц, коротко бросал: «Жив», — и сразу отключался.
В тот вечер он заглянул к Коляну — старому знакомому с района. Колян торговал шаурмой в ларьке, а заодно принимал краденые вещи. На этот раз он позвал его без особого дела:
— Забегай, пивка попьём. У меня тут дядька один гостит, занятный тип.
В квартире Коляна пахло жареным луком. На кухне, ссутулившись над тарелкой мятой картошки, сидел мужчина.
Лекс застыл на пороге.
Мужчина поднял голову — и мир на мгновение будто дал трещину.
Это было похоже на встречу с собственным отражением в кривом зеркале: будто его самого состарили лет на тридцать и пропустили через тяжёлую мясорубку жизни. Те же тяжёлые надбровные дуги. Такой же разрез глаз — чуть раскосый, с нависшими веками. Та же ямочка на подбородке, которую Лекс с детства терпеть не мог.
Мужчина улыбнулся — вместо зубов темнели провалы. Он почесал запястье, и тут Лекс заметил, как тот сжал левый кулак и хрустнул костяшками. Раз. Второй. Третий.
Лекс посмотрел на свою левую руку. Он делал точно так же. Всю жизнь, когда нервничал. Никто дома так не делал — ни мать, ни отец.
— Леонид, — прошамкал мужчина и протянул руку. Ладонь у него была влажная, горячая. — А тебя как зовут?
— Алексей, — ответил Лекс, чувствуя, как внутри что-то обрывается и летит в тёмную пустоту. — Лекс.
— Лёня и Лёша, — заржал Колян. — Прям два сапога пара.
Леонид смотрел на него пристально, будто что-то прикидывал про себя. Его глаза — выцветшие, водянистые, но того же орехового оттенка — разглядывали Лекса с каким-то голодным, неприятным интересом.
— Сынок, что ли? — вдруг спросил он, и улыбка стала ещё шире, открывая воспалённые дёсны.
Лекс развернулся и вышел, не сказав ни слова.
Три ночи он почти не спал.
Перед глазами снова и снова возникали беззубый рот, хруст костяшек, эти глаза, похожие на его собственные. Всё крутилось в голове, как заевшая пластинка. Он стоял в ванной перед зеркалом, смотрел на свои зубы — ровные, белые. Мать в детстве водила его к ортодонту, ставила брекеты. Потом он сжимал левый кулак и слышал тот самый хруст.
Почему я такой?
Этот вопрос раньше просто бесил его: почему он всё время вляпывается, почему его тянет вниз, откуда в нём столько злости. Теперь вопрос вдруг обрёл форму. У него появилось лицо. Лицо Леонида.
На четвёртый день он приехал к родителям. Ключ от квартиры у него был, предупреждать он не стал — дождался, когда оба уйдут на работу. Мать в школу, отец в автосервис.
В спальне пахло лавандой. Мать сушила цветы между страницами книг — эта привычка раздражала его с детства, потому что из учебников постоянно сыпались сухие стебли. А сейчас этот запах вдруг показался таким родным, что больно кольнуло под рёбрами.
Искал он недолго. Антресоли, старая коробка из-под видеомагнитофона, которую отец почему-то так и не выбросил. Сверху лежали ёлочные игрушки, вязаные носки, какие-то давние квитанции. На самом дне — папка-скоросшиватель, перетянутая бельевой резинкой.
Свидетельство о рождении. Его. Смирнов Алексей Викторович. Мать — Смирнова Елена Андреевна. Отец — Смирнов Виктор Петрович.
Всё выглядело как обычно.
Но под свидетельством оказался пожелтевший конверт без марки. Внутри — тонкий лист бумаги, сложенный вчетверо. Почерк был чужой, неровный, с сильным наклоном влево.