«Заявление об отказе от ребёнка.
Я, Морозов Леонид Сергеевич, 1965 г. р., отказываюсь от своего сына, рождённого 15.08.2002 в роддоме №4 г. Энска. Мать ребёнка, Морозова Анна Игоревна, умерла во время родов. Возможности воспитывать ребёнка не имею. Прошу передать его на усыновление. Особые приметы: родимое пятно в форме полумесяца под левой лопаткой».
Лекс медленно снял футболку. Подошёл к зеркалу в прихожей, повернулся спиной и вывернул шею.
Под левой лопаткой, немного ниже выступающей кости, темнело пятно в форме полумесяца. Коричневое, с неровными краями. Он помнил его с детства — мать называла это «поцелуем луны». Когда-то он верил в эту сказку. Потом привык, забыл, перестал замечать.
Теперь он смотрел на эту отметину и чувствовал, как внутри рушится весь прежний мир.
Он не был их сыном.
Вся злость, которая душила его столько лет, все драки, вся тяга к разрушению — это не их вина. Не «плохое воспитание», не «недолюбили», не «трудный возраст». Это кровь Леонида Морозова. Человека с пустым беззубым ртом.
Он сидел на кухне в темноте, когда в замке щёлкнул ключ.
Первой вошла мать. Включила свет, увидела его за столом и замерла с сумкой в руках. За её спиной стоял отец в рабочей куртке.
— Алёша? — голос матери дрогнул.
Он молча подтолкнул к ним жёлтый конверт.
Мать резко побледнела. Отец шагнул вперёд, взял лист, прочитал. Потом опустился на табурет тяжело, будто за один миг постарел.
Молчание тянулось бесконечно.
— Мы собирались рассказать, — наконец начала мать, и голос её сорвался. — Когда ты станешь старше. А потом ты стал таким… Мы испугались, что ты не поймёшь. Решишь, что мы тебя не любим, потому что ты не родной. А мы…
Она заплакала беззвучно — только плечи мелко вздрагивали.
Отец не сказал ничего.
Лекс поднялся. Обошёл стол. Подошёл к отцу со спины и неловко обнял его, прижавшись щекой к его макушке. Отец вздрогнул, замер, а потом накрыл его руку своей — тёплой, шершавой, рабочей.
— Сынок, — хрипло произнёс он.
И Лекс вдруг понял: «сынок» — это не про кровь. Это про ночные поездки в отделение, про брекеты, про лаванду между страницами. Про руки, которые двадцать лет чинили в этом доме всё, что ломалось.
— Я больше вас не подведу, — сказал Лекс. — Обещаю.
И он действительно начал жить иначе.
Устроился в автосервис к отцу. Приходил к восьми утра, уходил в восемь вечера, с ногтями, почерневшими от мазута, и гудящей спиной. Вечерами пил чай с матерью, слушал её рассказы про учеников, про то, как Петров из седьмого «Б» снова умудрился взорвать пробирку на химии. Смеялся. По-настоящему, впервые за много лет.
Татуировку на шее он свёл лазером — больно, дорого, зато нужно. Он хотел убрать её с себя. Остался тонкий светлый шрам, почти незаметный. Мать сказала, что он похож на запятую. «Ну и ладно, хоть не восклицательный знак», — усмехнулся Алексей.
Прошёл год. Он больше не был Лексом. Алексей. Просто Алексей.
Однажды в марте, когда снег уже осел, потемнел и превратился в грязные рыхлые кучи, он поехал по адресу, который когда-то случайно назвал отец. Там жил Морозов.
Хрущёвка на окраине. В подъезде тянуло кислой капустой. Дверь открыл Леонид — ещё более высохший, в грязной растянутой майке.
Он узнал его сразу. Усмехнулся своим беззубым ртом:
— А, сынок. Пришёл папку проведать?
Алексей молча протянул ему тот самый жёлтый конверт.
Леонид заглянул внутрь, хмыкнул. Потом поднял глаза:
— Слышь… Подкинь косарь на пузырь? Уважь батю.
Он смотрел на Алексея своими водянистыми ореховыми глазами. Такими же, как у него. И Алексей вдруг увидел в них всё: бесконечную жалость к самому себе, хитрость, равнодушие, привычку жить за чужой счёт. Не было в этих глазах ничего отцовского. Совсем ничего.
Он достал из кармана мятую купюру и положил сверху на конверт.
— За генетический материал, — спокойно сказал он.
Потом развернулся и пошёл вниз по лестнице, ни разу не оглянувшись. За спиной хлопнула дверь.
На улице мартовское солнце било в глаза. Алексей достал телефон и набрал номер.
— Мам, я скоро буду. Что-нибудь купить?
— Алёша, возьми чёрного хлеба. И, может, пирожных к чаю? Отец сегодня раньше придёт.
— Возьму, — сказал он. — И хлеб, и пирожные. Ждите.
Он убрал телефон в карман и пошёл к остановке. В маршрутке, прислонившись виском к холодному стеклу, Алексей думал о том, что батя — это не тот, от кого тебе досталось родимое пятно в форме полумесяца. Батя — это тот, кто ночью ехал в отделение, чтобы забрать тебя из беды. Тот, кто учил держать гаечный ключ. Тот, кто скрывал правду не из трусости, а потому что боялся причинить боль.
Под левой лопаткой по-прежнему темнел полумесяц. Но теперь он уже ничего не решал. Просто родимое пятно. Просто тень, которой он больше не боялся.